Накапливавшиеся веками произведения искусства переправлялись из европейских галерей и студий художников, чтобы «украсить собой дома мыловаров». Прекрасные драгоценности украшали шеи жен и дочерей этих мыловаров, а их домашние библиотеки заполнялись коллекциями книг в кожаных переплетах, точно подгонявшихся к уготованным им местам на полках из дерева самых редких пород. Новому классу надо было иметь надлежащих предков, и они добывали себе документы официального вида и гербы, которые позволяли им вести свое происхождение от короля Артура и его рыцарей. Другие люди могли смеяться, заявляя, что «все мы происходим от своих дедов», но для плутократии это был подходящий способ изменить цвет своей крови на голубой.
Все светские нормы поведения устанавливала жена Уильяма Астора, г-жа Астор. По словам ее компаньонки, Уорд Макаллис-тер, она в достаточной мере обладала «светскими талантами», чтобы быть вне всякой конкуренции в качестве «королевы светского общества». Никогда не получать приглашений на званые обеды или на балы г-жи Астор означало быть обреченным на плебейское существование. Поскольку в ее бальном зале помещалось только 400 человек, это число стало предельным для высшего общества.
Самым большим достижением считалось выйти замуж за кого-либо из членов английской королевской семьи, как это сделала дочь уолл-стритовского маклера Дженни Джером, которая вышла замуж за лорда Рандольфа Черчилля. В 1907 г. уже около 500 богатых женщин взяли себе в мужья принцев и герцогов. Уильям Уолдорф Астор даже эмигрировал в Англию, купил себе титул пэра Англии и стал членом палаты лордов. Для подготовки к балу-маскараду, устроенному г-жой Вандербильт в 1883 г., потребовалось несколько недель тщательных исследований, чтобы гарантировать, что все будет «па'стоящим». На собак были надеты ошейники, .усыпапные бриллиантами. Во время пиршеств гости набивали себе желудки на манер римских патрициев, поскольку заправилы промышленности стали «знатоками напитков, подобающих мужчинам». На одном прославившемся обеде сигары, к восторгу собравшихся, были завернуты в стодолларовые бумажки. В число развлечений входила подача гигантских тортов, из которых выпрыгивали хористки. Магнаты в своей роли покровителей искусств заказывали целые симфонические оркестры, которые должны были развлекать их друзей, даже если последние не могли отличить Баха от Бетховена. В 1897 г. в отеле Уолдорф-Астория состоялся бал, полностью имитировавший балы в Версальском дворце: то был год кризиса, когда нищета масс стала более заметной, чем раньше.
Создавая себе коллекцию произведений искусства, бизнесмен прибегал к советам таких торговцев антикварными вещами, как Жозеф Дювэн, которые обшаривали все дворцы в Англии и Франции, чтобы отправлять американцам тысячами стулья в стиле Людовика XV, старинные комоды и гобелены эпохи Возрождения. Каждому крупному дельцу необходимо было иметь свою частную коллекцию, и среди таких богачей, как Уильям Вандербильт, Морган, Фрик, Стиллмэн и другие, велась довольно острая борьба за картины и скульптуры. Эти материальные признаки древней культуры были трофеями цивилизации, а теперь они уже приобрели непреходящую ценность. И все же вкусы бизнесменов были не менее вульгарными, чем их старания заполнить вещами свои особняки. Вандербильту «нравились картины, которые что-то говорят человеку»: он покупал только картины с батальными сценами или с сельскими пейзажами. Многие из купленных им картин были просто макулатурой. Для него картины были теми же железными дорогами, но из области художественных товаров: он знал, что цены на них будут повышаться.
Бизнесмены страстно стремились заполучить все, что им могла предложить Европа, и дела торговцев подделками процветали. Однажды Моргану предложили картину Вермеера. «Кто это?» — спросил финансист. Когда ему сказали, что картина представляет собой редкостное произведение искусства и значительно увеличит стоимость уже собранной им коллекции, в которой было немало хлама, он с восторгом заплатил за нее 100 тыс. долл. Один писатель сравнил «воду» в коллекции Моргана с водой, которую он вливал в свои промышленные объединения. С течением времени в библиотеке. Моргана, помещавшейся рядом с его домом в Нью-Йорке, появились старые издания Библии, месопотамские печати, древние папирусы, средневековые книги с цветными рисунками, рисунки Блейка и рукописи литературных произведений. Понадобились долгие годы, пока такие специалисты, как Бернард Берен-сон, научили промышленников, что надо покупать. Постепенпо они усвоили, что Гольбейн, Веласкес и Эль Греко ценятся выше художников Барбизонской школы. И все же невольно задумываешься иногда над тем, в какой мере их роль старьевщиков по отношению к мировым культурным ценностям отразилась на их характере. Чего стоит один лишь портрет Генри Клея Фрика, усевшегося на стуле эпохи Возрождения под картиной периода кватроченто с журналом «Сэтердей ивнинг пост» в руках!

В большинстве случаев отцы этих руководителей сами также были бизнесменами. Рокфеллер был сыном мелкого предпринимателя, Гейнце родился в состоятельной буржуазной семье, отец Кука был юристом, отец Гарримана — священником, а сам Гар-риман женился на дочери банкира. В основном эти бизнесмены были англосаксами по происхождению, и почти две трети из них принадлежали к англиканской, пресвитерианской или конгрега-ционалистской церкви (процент католиков и евреев среди бизнесменов был всегда невысоким). Легенда о фермерском происхождении рухнула, когда стало известно, что 50% этих бизнесменов происходили из поселков с населением не менее 2500 человек, которые Бюро переписи относило к категории поселков городского типа. Чтобы стать процветающим бизнесменом, надо было вырасти в городских условиях; неплохо было также иметь отца-бизнесмена; полезно было иметь образование (75% представителей этой группы имели по меньшей мере диплом об окончании средней школы); большинство из них начали работать в возрасте не менее 16 лет; кроме того, сделать себе карьеру можно было, скорее занимаясь торговлей, счетоводством или канцелярской работой, чем работая на заводе. Родственные связи сохраняли достаточно важное значение, чтобы подкрепить довод о том, что влиятельные позиции в деловом мире все еще могли передаваться по наследству. Прошло несколько десятков лет, прежде чем в корпорации начали одерживать верх специалисты и стал разрастаться бюрократический аппарат. Дети, зятья и племянники убеждались в том, что своя рубашка по-прежнему ближе к телу. Для таких людей, как Уильям Вандербильт, Дж. П. Морган, Дэ-пиэл Гугенхейм, Джордж Гулд и Луис Хилл, родственные связи все еще играли важную роль. В таких крупных корпорациях, как «Форд», «Грейт атлантик энд пасифик ти компани», «Галф ойл», «Сан ойл», «Дюпон», «Кьюдэхи», «Р. X. Мейси», «Гимбелс» и «Сэйфуэй», еще и поныне с какой-то мере сохранился семей-вый капитализм. Правда, с годами родственные связи стали терять прежнее значение, когда такие люди, как Шваб, показали, как можно использовать корпоративную структуру, чтобы сделать себе карьеру.
Таковы были люди, занимавшие господствующие позиции в экономике и обществе в «золотой век». В 1861 г. существовала только горстка миллионеров, но к концу века их насчитывалось уже около четырех тысяч. Говорили, что в руках у 10% населения сосредоточено 90% всех богатств страны. Им принадлежали шахты, заводы, железные дороги и земельные участки в городах; это была новая буржуазия, давно уже вытеснившая старую плантаторскую элиту, с которой теперь уже почти не считались. Это была плутократия, но плутократия некультурная, которая не могла опираться на аристократические традиции вкуса. Поэтому ей пришлось создавать собственную культуру, ставшую вульгарной смесью позолоты и помпы.
Большинство новых богачей тянулись к Нью-Йорку и другим городам на Востоке страны, даже если они владели собственностью в Пенсильвании, Огайо или на Дальнем Западе. Жизнь в больших городах, куда эти «нувориши» спешно стекались, казалась им гораздо более привлекательной. Здесь они строили на главных улицах в подражание европейским дворцам нелепые дома в стиле барокко или в восточном стиле, заполняя их многочисленные комнаты произведениями искусства и безделушками, вывезенными из Старого Света, и тратя целые состояния на костюмированные балы и другие светские развлечения. Они стремились жить беззаботной жизнью и полностью наслаждаться роскошью и комфортом, которые подобали их новому положению в обществе. Члены старых семей могли посмеиваться над ними, прикрываясь веерами, но они не делали оскорбительных сравнений между работорговлей и биржевой игрой. Их элегантные загородные дома ни в чем не уступали городским; для ухода за их парками и конюшнями им часто приходилось нанимать огромный штат слуг. Их общественное положение зачастую определялось тем, что они командовали целыми армиями уполномоченных. Теперь уже мало было быть миллионерами: получить доступ в «закольцованный круг» могли только мультимиллионеры.
Тем не менее разговоры их всегда были исключительно скучными; они в основном касались денег с такими интересными подробностями, как, например, стоимость драгоценностей г-жи Белмонт. Чтобы рассеять скуку, все они вступали в различные клубы: Морган был членом девятнадцати клубов, Вандер-бильт— пятнадцати, Гарриман — четырнадцати. Необходимо было, конечно, также иметь постоянную ложу в опере, даже если использовалась она только в вечер премьеры. Духовные качества, проявлявшиеся новыми богачами, в довольно резких выражениях описал Чарльз Фрэнсис Адамс-младший, который и сам был одним из бостонских вельмож и решил наживать деньги коммерческой деятельностью. Он жаловался, что за свои старания ему приходилось расплачиваться, общаясь с людьми «иизмепных инстинктов».
Один магнат, получивший счет на 450 тыс. долл. за осуществленную по его заказу внутреннюю отделку его дома, не мог удержаться, чтобы не сказать, что эта работа «представляет собой результат изучения изящных искусств по очень высокой стоимости». Во время одного из посещений Нью-Йорка Генри Клей Фрик долго разглядывал особняк на Пятой авеню, размышляя о том, может ли он когда-либо купить себе нечто подобное. Это был дом Джорджа Вандербильта, который Фрик и приобрел в свое владение несколько лет спустя. Богачам нельзя было обойтись без путешествий в Европу; «культура» заглатывалась ими залпом, оставаясь, однако, почти непереваренной. Они импортировали художников, которые должны были писать портреты всех членов семьи. А с художниками приезжали и последние потомки европейской аристократии, которые надеялись путем брака поправить свои дела, приходившие в упадок.

Философскими обоснованиями судебных постановлений стали правоведческие труды Томаса Кули и Кристофера Тидемэна. Это они подсказывали аргументы, которые такие, например, члены Верховного суда, как Стивен Филд, могли выдвигать в случаях, когда их мнений резко расходились с более либеральными взглядами большинства. Филд до тех пор настаивал па своем широком определении «соблюдения процессуальных гарантий», пока оно не стало основной судебной доктриной. С другой стороны, победа консерваторов привела к крайне узкому толкованию полномочий полиции; только «великий кризис» 30-х годов ослабил узду, в которой суды держали государство, ограничивая его свободу действий. Но в течение всей первой четверти века государственные меры в области трудового законодательства неоднократно объявлялись судами неконституционными, поскольку лишали и работодателей и рабочих свободы и собственности без «соблюдения процессуальных гарантий». Суд утверждал, что труд также является собственностью и что рабочий обладает неотъемлемым правом продавать свой труд па любых условиях. Судьям и в голову не приходило, что в отношениях между работодателем и рабочим у первого имелось гораздо больше возможностей договариваться на выгодных для себя условиях. Идеология бизнесмена стала не только оправданием; она уже сделалась барьером, препятствовавшим любым попыткам установить более справедливое равновесие. Принцип невмешательства полностью открыл путь для эксплуатации как людей, так и национальных ресурсов.
По существу, философия социал-дарвинизма, сочетавшаяся-с тягой к концентрации производства, подразумевала неизбежность утверждения монополий. Сложная индустриальная цивилизация не могла мириться с конкуренцией, ибо конкуренция обладала слишком большой разрушительной силой. Конкуренция, как заявил один промышленник, означала смерть для некоторых и увечья для всех. И наоборот, монополия и концентрация производства отражали творческое движение вперед к прогрессу. Это движение сопровождалось ростом производительности, становившимся в данном случае культом, который следовало поощрять любой ценой. Как ни курьезно, бизнесмен мог, с одной стороны, ратовать за свободное предпринимательство, а с другой — приветствовать пришествие монополий. С его точки зрения, создания монополий требовала сама структура коммерческой деятельности.
Одним из последствий такого образа мыслей была легенда о человеке, который всего в жизни добился сам. Гордостью Америки был бедный фермерский подросток, отправившийся в город, чтобы пробить себе там путь к славе и богатству. Другого значения слову «успех» никто не придавал: это была все та же старая трогательная история о переходе от лохмотьев к богатству." Нигде в побасенках, которые в то время «продавались оптом и в розницу», не отмечалось своеобразное сочетание социальных и экономических факторов, которое вело к концентрации огромных богатств в руках небольшой кучки людей; все сводилось к «везению» средних классов. Эндрю Карнеги утверждал, что только человек с сильной волей мог выбиться из нищеты. Жизнь в сельской местности всегда способствовала этому, и в своем восхождении вверх по социальной лестнице человек всегда мог рассчитывать на помощь своей верной и добродетельной жены. Мало кто признавал, что какие-то преимущества может дать и женитьба на богатой наследнице. Все, что нужно было для успеха в жизни, — это тщательно культивировавшееся «чутье к приобретательству», опиравшееся на инстинкт упорства. Полезными свойствами считались также трезвость, аккуратность и умеренность. Однако именно этими добродетелями зачастую и не обладали заправилы промышленности, слухи о выходках которых заполняли собой анналы истории Америки в конце прошлого века. Даже если бизнесмены и верили своей собственной пропаганде, то немногие реалисты твердо знали, каковы действительные житейские факты, и высмеивали все это мифотворчество. Социолог Фрэнсис Либер однажды воскликнул: «Человек, который сам всего добился,— как бы не так! Почему бы вам не рассказать мне еще и о яйцах, которые сами себя кладут?» Лестер Уорд отметил, что богатство и успех вполне возможно было бы объяснять скорее социальными факторами, чем личными способностями. Сторонники реформ спрашивали, где же все эти неограниченные возможности, когда на каждую открывающуюся вакансию претендуют десять человек. Документы, предъявлявшиеся критиками, начали вызывать известные сомнения в справедливости восторгов по поводу собственных добродетелей, выражавшихся такими людьми, как Эндрю Карнеги. Увеличивались сомнения и в том, что богатые граждане подражают в своем поведении героям Горацио Элджера.
В дальнейшем исследования ученых доказали, что история перехода от лохмотьев к богатству была действительно легендой. Человек, который добивался успеха, как правило, не был ни иммигрантом, ни сыном бедных родителей, ни выходцем из фермерской семьи; он не начинал свою карьеру подростком и не проходил «школу пинков». Ознакомление с биографиями трехсот руководителей текстильных, сталелитейных и железнодорожных компаний, работавших в 70-х годах прошлого века, показало, что в основном они были потомками коренных жителей Новой Англии. У иммигранта было очень мало шансов добиться успеха: он обычно попадал в самую гущу зарождавшегося рабочего класса, и жизнь, полная лишений, могла лишь сделать его абсолютно безразличным к официальным россказням об успехе.

В поддержку социал-дарвинистских теорий выступала и протестантская церковь, которая с энтузиазмом ринулась на защиту «духа бизнеса». Господствовавшие в тот период теории собственности, государства и труда были освящены религиозными санкциями. Священнослужители заявляли, что социальное и экономическое неравенство не только справедливо, но и неизбежно. Неудачи являются пеминуемым следствием серьезных недостатков, присущих человеческой душе. Принцип невмешательства — это закон природы, санкционированный самим богом: он служит опорой индивидуальным усилиям, помогает добиться личных преимуществ, обеспечения собственных интересов и успехов в свободной конкуренции. В результате этого принцип невмешательств ва стал последовательной системой, чуть ли не слишком совершенной для целей, которые преследовали богатые представители средних классов.
Ясно, что" социальным мерам, которые могли бы привести к изменениям существующих порядков, надлежало сопротивляться всеми силами, как нарушению богоданных законов. Благотворительностью в лучшем случае должны были заниматься только частные лица. Такие спенсеровские установки были восприняты Джозефиной С. Лоуэлл, которая, организуя свои благотворитель ные кампании, утверждала, что общество вправе предъявлять претензии не только к богатым, но в равной мере и к бедным, ибо бедняки могут стать тормозом прогресса. Поэтому помощь следует оказывать только в соответствующих заведениях, причем в такой непривлекательной форме, чтобы побуждать обитателей этих заведений покидать их. Кухпи, в которых производится бесплатная раздача супа, и все другие формы помощи, оказываемой в период депрессии, надо ликвидировать, заявляла она. Такие высказывания свидетельствовали о жестокости и бессердечии, какие редко проявлялись в предшествующие десятилетия. Церковь и многие общественные деятели абсолютно не сочувствовали требованиям рабочих и бедняков, отлучая их от религиозных организаций. Следствием этого в конечном счете явился массовый переход бедняков в лоно католической церкви, которая достигла в профсоюзном движении влиятельного положения, не утраченного ею и поныне. Внимание иерархии католической церкви к нуждам рабочих оказалось одним из наиболее благотворных явлений того времени.
Учитывая моральную и духовную атмосферу в тот период, не удивительно, что основным источником доктрины, защищающей права собственности, считались законы да и сама конституция. Консервативные судьи, которым полагалось толковать законы, стали ревностными сторонниками социал-дарвинизма. В болеа ранние годы государственные органы власти могли бы с согласия судов поощрять некоторые виды деятельности или регулировать работу тех или иных предприятий ради общего блага, но в конце века законы стали оборачиваться другой стороной. В конечном счете бизнесмены фактически получили полную свободу действий благодаря таким толкованиям законов, которые явно шли вразрез с их первоначальным назначением. Положение четырнадцатой поправки к конституции о «соблюдении процессуальных гарантий» могло толковаться по-разному: в «золотой век» возобладало консервативное толкование, создавшее правовую атмосферу, в которой крупные дельцы могли процветать. Хотя Верховный суд мог порой придавать понятию «соблюдения процессуальных гарантий» более узкий смысл, разрешая штатам регулировать коммерческую деятельность, как это имело место в судебном деле о зерновом элеваторе, его аргументация в то время основывалась скорее на моральных соображениях, чем на смысле самого понятия. Но консервативные судьи продолжали настаивать на своем, и через несколько лет в практику вошло широкое толкование положения о «соблюдении процессуальных гарантий», которое открыло бизнесменам зеленую улицу.
Юристы стали даже обращаться к Декларации независимости, которая до того считалась слишком радикальным документом. Щепетильность была отброшена в сторону, ибо судьи обнаружили, что выражение «поиски счастья» означает право пользоваться собственностью по своему усмотрению. Декларация независимости и конституция стали уже священными документами, в которых фактически были заложепы заповеди социал-дарвинизма, даже если «отцам-основателям» и в голову не приходило, что они воплотили в своих трудах такие богоданные законы. По сути, эти законы утверждали, что только глупцы могут оспаривать право бизнесменов па господство и оспаривать их решения. Суды снова и снова выносили постановления, направленные против тех штатов, которые хотели помогать отдельпым людям путем регулирования рабочего времени или другими мерами контроля. «Соблюдение процессуальных гарантий» стало главным орудием, к которому прибегали суды, стараясь добиться, чтобы государство действительно играло негативную роль, абсолютно не вмешиваясь в частную коммерческую деятельность. Имевшиеся у штатов возможности решать проблемы общегосударственного значения были фактически сведены к нулю. Если ранее «соблюдение процессуальных гарантий» могло рассматриваться как простая процессуальная гарантия, то теперь уже оно приобрело более широкое значение гарантии против «произвольного законодательства»

Бизнесмены, объединившиеся в корпорации, стали символами и носителями власти. Дж. П. Морган был олицетворением Уоллстрита (хотя «Дом Моргана» зарегистрировался в качестве корпорации только в 40-х годах XX в.), так же как Рокфеллер отождествлялся с нефтью, а Карнеги — со сталью. Если они и подвергались нападкам, то лишь потому, что возглавляли гигантские корпорации, но стоило им отойти от дел, как к ним уже относились с известным расположением и даже преклонением, а их благотворительные пожертвования делали их героями. На корпорации нападали потому, что они представляли собой относительно непонятное явление и вследствие приобретенной ими большой власти нарушали индивидуалистические каноны, воспринятые американцами. Хотя корпорации сделали возможным строительство огромных железнодорожных магистралей, соединяющих центральные районы страны с Западом, они в то же время облегчали деятельность Гулда или Хантингтона, которые могли использовать эти железные дороги в целях личного обогащения, не считаясь с правами акционеров и служащих. Особенно громогласно выражали свое недовольство корпорациями мелкие дельцы, чьи интересы так часто попирались во всех случаях, когда, по мнению гигантской корпорации, они стояли на ее пути. Однако для Рокфеллера и Карнеги корпорация была «не злом, а добром». Чарльз Фрэнсис Адамс-младший считал сомнительной ценпость корпорации как модели будущего; ему она представлялась властью такого рода, которая, как он опасался, в конечном счете приводит к цезаризму. Корпорация стала чудовищем, которое нельзя было ни прогнать, пи убить.
В стране с демократическим строем корпоративные магнаты считали, что они живут в условиях большего равенства, чем другие люди; поэтому они неизбежно должны были стремиться к созданию идеологии, доказывавшей их правоту. Философия невмешательства, вкратце изложенная в англосаксонской экономической теории, являлась в какой-то мере удобным обоснованием всей их деятельности. Еще более уместными здесь были концепции английского философа Герберта Спенсера, антипатия которого к государству, как представлялось бизнесменам, ближе всего подходила к их идеалам. Теорию Спенсера можно точнее всего определить словами «анархия плюс полицейский». Однако образ мыслей бизнесмена отличался курьезным противоречием: защитительные тарифы и предоставление ему земельных участков воспринимались им довольно благосклонно, но помощь фермерам, регулирование деловых операций и меры по социальному обеспечению представлялись ему прямым нарушением законов природы, подразумевающихся в философии невмешательства.
Фактически спенсеровский вариант социал-дарвинизма был разработан еще за несколько лет до «Происхождения видов» Дарвина — главным образом в «Социальной статике» Спенсера, опубликованной в 1851 г. То была смесь пуританской этики и мальтузианства, проповедовавшая довольно странные представления о свободе и теорию о том, что в борьбе за существование выживают только самые приспособленные. Отсюда появились принципы «божественного» происхождения, отражавшие не что иное, как элементарную социальную справедливость. Они гласили, что в случае отсутствия вмешательства извне каждый получит причитающуюся ему долю. Правительству доверять нельзя, ибо оно самой своей бездеятельностью будет порождать нарушение всех основных спенсеровских принципов. Государство, утверждал Спенсер, должно играть негативную роль, т. е. оно никоим образом не должно вмешиваться в действия своих граждан. Это была философия, которая игнорировала роль человека как политического и социальпого живого существа, сосредоточивая все внимание на его экономической функции. Как заметил один учепый, это была философия для тех, кто не знал никакой другой.
По теории Спепсера, законодательные органы хороши, только когда опи бездействуют. Государство не должпо заниматься такими вопросами, как воспитание молодежи, работа почты, выпуск денег, деятельность благотворительных организаций, регулирование промышленности, строительство церквей, наблюдение за работой маяков, улучшение санитарных условий и здравоохранение. Если природе разрешат без всяких ограничений и препятствий выполнять ее функции, то она, естественно, будет устранять недостойных и болезненных индивидуумов, оставляя место только для лучших элементов общества. Эта теория не оставляла сомнений в том, что государство не должно становиться между человеком и страданиями, которые ему суждены.
Учитывая его взгляды, не приходится удивляться, что в 1870—1890-х годах Спенсер был в большой моде. Несмотря на тяжелый слог его произведений, над которым многие в Европе насмехались, ему повезло в том смысле, что в Америке популяризатором его идей стал Эдвард Л. Юманс. Эндрю Карнеги считал Спенсера не менее великим человеком, чем Ньютон, а столь склонному к оптимизму народу, как американцы, нетрудно было принимать на веру разглагольствования Спенсера о непрерывном прогрессе и о том, как его достичь. Кроме того, из его теории можно было сделать очень приятный вывод о том, что американцы в конечном счете придут к господству над другими народами. Своекорыстие и забота только о своем благе стали к этому времени положительным явлением. Профсоюзам заявляли, что их деятельность никому не нужна: рабочим надо лишь безропотно подчиняться судьбе, предопределенной им свыше, ибо они вряд ли
могли в ней что-либо изменить. В конце концов ведь такие классические экономисты, как Джон Бейтс Кларк, доказали, что капиталистический строй обеспечивает справедливое распределение доходов.
Одним из виднейших приверженцев социал-дарвинизма, хотя и менее оптимистически настроенным, чем Спенсер, был известный социолог Йельского университета Уильям Грэм Самнер. Сам-нер считал, что борьба в обществе протекает так же, как борьба за существование в природе: и тут и там царит закон джунглей. Человек, потерпевший поражение, может ожидать помощи не больше чем шакал, за которым гонится лев. Благотворительность веминуемо уничтожает те самые добродетели, на основе которых строилось современное общество. Когда Самнер называл капитал носителем цивилизации, бизнесмен был в восторге. Никто, утверждал Самнер, не должен пытаться нарушать сложную структуру промышленной цивилизации. Короче говоря, надо оставлять вещи такими, какие они есть. Любые реформы, которые может пожелать осуществить государство, должны быть направлены исключительно на обеспечение прав собственности. Даже тарифы следует отменить, говорил Самнер, по поводу чего бизнесмены снисходительно посмеивались.
В общем, такая доктрина вполне устраивала ведущие круги делового мира: отрицательное отношение Самнера к тарифам и другим мерам, отвечавшим их интересам, они игнорировали. Бизнесмен вполне мог позволить ученым ратовать за последовательность: он воспринимал только те элементы их философии, которые мог использовать в своих целях, а подобные элементы в конечном счете и преобладали в ней. Ему нравились выводы, которые он мог из этой философии сделать — а именно что успех следовало объяснять элементарными добродетелями и что бедняки находились в столь тяжелом положении только потому, что были лишены присущих ему самому высоких качеств ума и сердца. Нищета существовала потому, что одни люди слабы и глупы, а другие ленивы и бездарны. Бизнесмены считали романы Горацио Элджера, описывавшего путь наверх от лохмотьев к богатству, который могут преодолеть все способные молодые люди, основой основ социальной действительности. Проповеди Эндрю Карне-ги могли быть опубликованы в год, когда произошла хеймаркет-ская трагедия. Если в результате конкуренции на свободном рынке каким-то образом возникла монополия, то и здесь действовал закон природы. Как отметил Джон Д. Рокфеллер, подобный результат свидетельствовал о том, что выживают самые приспособленные. Теория, согласно которой действительно выживают самые приспособленные, стала надежным источником самоутешения, опиравшимся на классическую экономическую доктрину и ханжество социал-дарвинизма. Президент одной железнодорожной компании утверждал, что изучать политическую экономию полезно, ибо это «закаляет сердца людей».

К концу века корпорация сделалась основной юридической формой организации бизнеса, благодаря которой промышленные магнаты могли создавать свои империи. С течением времени корпорация стала доминировать во всей экономической жизни страны. История ее развития была длительной и пачалась, по мнению некоторых ученых, еще со средневековых цеховых организаций в Европе. Другие специалисты считали, что зачатки корпорации существовали еще до средневековья — по меньшей мере со времен Римской империи. Во всяком случае явные преимущества такой формы организации сделали ее популярным способом осуществления деловых операций в Америке, где предприниматели ухватились за ее статус «юридического лица», ограниченную ответственность и предполагаемую свободу от вмешательства государства. Эти условия способствовали быстрому развитию корпораций, банки и страховые Компании стали спешно домогаться тех же преимуществ для себя. Предприятия, пе объединившиеся в корпорации, маневрировали, конечно, стремясь добиться тех же результатов, но использование свободно передаваемых акций позволяло корпорациям накапливать значительно более крупный капитал, чем это было возможно для старой акционерной компании или товарищества. Кроме того, корпорации учреждались как бессрочные организации, что надолго обеспечивало возможность свободной передачи акций.
В XVII и XVIII вв. для получения хартии требовался специальный законодательный акт, но по мере широкого внедрения общих законов о регистрации корпораций предприниматели стали спешно объединяться в корпорации во всех областях экономики. Некоторые штаты, например Делавэр и Ныо-Джерси, начали буквально состязаться друг с другом в либерализации уставов корпораций, главным образом чтобы облегчить уклонение от уплаты налогов. К концу первой мировой войны па долю корпораций приходилось почти 90%,. стоимости всей промышленной продукции страны и промышленные корпорации контролировали около одной восьмой ее совокупного богатства. В общем, под непосредственным контролем корпораций находилась треть всех национальных ресурсов.
В 1889 г. в штате Нью-Джерси для расширения корпоративной системы были разрешены холдинговые компании: эта мера оказалась настолько успешной, что из учрежденных в 1904 г. 318 «трестов», которые фактически были холдинговыми компаниями, 170 приняли решение перебраться в этот штат. Нью-Джерси стал «матерью трестов», поскольку все крупнейшие объединения считали, что они могут чувствовать себя там как дома. Не отставали от Нью-Джерси и другие штаты: десять лет спустя власти штата Делавэр смягчили свои законы и стали так рекламировать имеющиеся у них преимущества, как будто тресты были по меньшей мере просто туристами. Когда в состязание включилась Невада, она возвестила миру, что в этом штате нет никаких законов и уставов, регулирующих выпуск и продажу ценных бумаг, не существует требований о проведении ежегодных собраний акционеров, пет никаких годовых отчетов, никаких местных директоров и никаких налогов. Юристы же могли процветать в любом штате, оформляя лишь необходимые для корпораций докумепты.
По мере того как деятельность корпораций стала все чаще подвергаться критике, юристы горой стали на их защиту, заявляя, что корпорация является «юридическим лицом»: защита против обвинений, выдвигавшихся в адрес монополий, исходила из утверждений, что действительными правонарушителями являются не корпорации, а акционеры или опекуны. Предосудительные действия совершались, как они утверждали, реальными людьми, а не вымышленными лицами. Однако сами корпорации настаивали на том, что они обладают правами лица, гарантированными конституцией Соединенных Штатов. Это было крючкотворство такого рода, какое могут придумать только юристы, ибо правоведам редко приходило в голову, что действия корпорации отражали коллективное поведение ее членов и руководителей, которые определяли ее политику, а поэтому и несли основную ответственность за ее поступки. Но такие доводы никого не убеждали.
Изобретательность юристов полностью соответствовала изобретательности предпринимателей. Корпорация стала узаконенной организацией, с помощью которой можно было расхищать ресурсы страны и строить индустриальное общество. Структура экономики резко изменилась, что привело к коренным переменам в трудовых отношениях. И, что самое главное, корпорация ускорила развитие «бумажной экономики», к функциям которой относились такие факторы, как «неосязаемые» средства и перспективы высокой доходности в качестве одной из основных форм богатства. Примером благоговейного страха и изумления, которые внушала общественному мнению новая корпорация, явилось его отношение к «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн». Доходы и расходы этой корпорации были выше, чем у большинства государств мира; она распоряжалась жизнью и судьбами населения,численность которого была не меньше населения некоторых государств; она контролировалась новой олигархией, представлявшей новую форму капитализма. Широкие круги населения были буквально ошеломлены тем, что новые промышленники считали свои богатства десятками и сотнями миллионов долларов, не ограничиваясь какими-то жалкими миллионами.

«Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» была создана как компания, владеющая акциями двенадцати других корпораций и обеспечивающая полную интеграцию, от сырья до конечной продукции. Она включала в себя «Федерал стил», «Нэшнл стил», «Нэшнл тьюб», «Америкэп стил энд уайэр», «Америкэн тин плэйт», «Америкэн стил хоуп» и «Америкэн шит стил». Сотни заводов были поставлены под единый контроль. Они выпускали половину продукции стали в стране, и на них было занято 168 тыс. человек. Акционерный капитал, необходимый для выполнения всех возникавших обязательств и поддержания всех обменов материальными запасами, был огромным. Задолженность составляла свыше 81 млп. долл.; облигаций было выпущено на сумму 303 млн. долл.; привилегированных акций — на 510 млн. долл.; простых акций — на 508 млн. долл., а всего — на 1 млрд. 400 млн. долл. Десять лет спустя правительственный уполномоченный по делам корпораций подсчитал, что капитал был разводнен примерно наполовину. Все это происходило за несколько десятилетий до того, как страна смогла «обезводить» эту корпорацию. В течение многих лет акции «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» имели сомнительную ценность. К 1804 г. цена за акцию упала до 9 долл. В самом деле, если чрезмерный устав-пой капитал оправдывался своими будущими возможностями, то это просто означало рост доходов акционерам, а не увеличение рабочему заработной платы или снижение цен на продукцию. Разводнение акционерного капитала оказалось средством перераспределения национального дохода в будущем.
Во всяком случае, был создан рынок для акций «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн», и она включилась в бизнес. Моргапов-скиы консорциум в качестве награды за свои ревностные труды взял акций на сумму 62,5 млн. долл., а фирма «Морган энд ком-пани» получила 12,5 млн. долл. Эльберт Гэри обеспечивал этический фасад бизнеса: он был настолько пристойным человеком, что хмурил брови, когда на заседаниях правления директора бросались за получением золотых монет достоинством в 20 долл., которые выдавались им за посещение заседаний. Морган продолжал производить операции и в других сферах бизнеса, но они не были столь же успешными. Попытка скопировать стальной комбинат в судоходстве окончилась катастрофой. В то время как «Бетлехем стил» плела паутину вокруг «Ю. С. шипбилдинг», Шваб вел закулисные интриги и перехватил «Бетлехем стил», когда она обанкротилась.
Когда цена на акции «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» стала падать, публика начала выражать недовольство: к Моргану теперь относились не лучше, чем к пиратам предшествовавших десятилетий. Предприятия Моргана в самом деле выглядели Беважно, их ликвидные активы были совершенно недостаточными, а Гарриман и Рокфеллер ликовали в связи с тяжелым положением стальной империи. Однако они не учли способности старого бойца сражаться: он вопил, что все, кто не окажет ему помощи, никогда не смогут рассчитывать на уважение со стороны «Дома Моргана». Затем пришло решение Верховного суда о расформировании «Нортерн секьюритиз компани», которая была создана для консолидации предприятий «Нортерн пасифик» и «Грейт нортерн». У Моргана снова произошло столкновение с Гарриманом, когда последний потребовал, чтобы его основные акции «Нортерн пасифик» были возвращены ему, а не распределялись между двумя указанными компаниями. Хотя суды приняли сторону Моргана, Гарримап продал свои акции «Нортерн пасифик» с прибылью в сумме 58 млн. долл.
Когда в 1902 г. наступило оживление деловой активпостиг Морган решил восстановить свои ликвидные активы: никогда больше его не застигнут врасплох. Прибыль в размере 3 млн. долл. от создания «Интернэшнл харвестер компани» оказалась как нельзя кстати, а расширение деятельности «Дженерал электрик» и «Нэшнл бэнк оф коммерс» укрепили положение Моргана. В 1907 г. Моргану исполнилось 70 лет. Казалось, что он наконец может отойти от дел. Затем наступил кризис и банкротство компании «Меркантайл траст» и «Никербокер траст». Уоллстрит и правительство поспешили на помощь Моргану. Министерство финансов перелило в банки 42 млн. долл., по при отсутствии центрального банка только финансовые тузы могли оказывать влияние на рынок. Морган отдавал приказы, и от его слова зависела судьба многих банков и компаний. Он считал, что их развелось слишком много и распорядился значительно сократить их количество. Его не беспокоило то, что при этом под угрозу ставились сбережения простых людей.

Железные дороги устанавливали тесные связи с владельцами шахт с тем, чтобы обеспечить загрузку дорог. В связи с этим уголь приобрел большое значение. Когда Морган купил для ком-пании «Эри» фирму «Пенсильвания коул компани», комиссионные составили 5 млн. долл. Однако его совершенно не интересовали усиливающиеся волнения рабочих в каменноугольных районах. Отношение угольных баронов к профсоюзам выразил один из крупнейших владельцев угольных шахт Джордж Ф. Байер. Он заявил: «Права и интересы трудящихся будут охраняться, и о них будут заботиться христиане, которым бог вручил контроль над правами собственности в стране». К сожалению, «охрана и забота» обычно представляли собой принадлежащий компании поселок и полицию. Во время одного из крупных конфликтов потребовалось вмешательство президента Рузвельта для того, чтобы заставить предпринимателей согласиться на арбитраж.
Операции Моргана распространялись на весь мир: он участвовал в «Пасифик кэйбл компани», в размещении займов в Мексике и облигаций в Англии во время англо-бурских войн. Он стал крупнейшим финансистом, коллекционировал произведения искусства с присущим ему размахом. Хотя Морган и делал пожертвования, но его «щедрости» никоим образом не идут в сравнение с «дарами» Карнеги и Рокфеллера.
Вслед за железными дорогами настала очередь промышленности. Некоторая предварительная работа ради приобретения опыта была проделана Морганом в начале 90-х годов в фирмах «Дженерал электрик» и «Нэшнл кордэдж». В 1898 г. он основал «Федерал стил компани», что сделало «Дом Моргана» основной, если еще не доминирующей силой в сталелитейной промышленности. Для «Федерал стил компани» Морган приобрел компании «Иллинойс стил», «Миннесота айрон» и «Лорэйн стил». Следующими на очереди были «Нэшнл тьюб компани» и «Америкэн бридж», Эндрю Карнеги заставили присоединиться к общему пулу. Доход только от создания «Федерал стил компани» составил 4,4 млн. долл., а от операций с «Нэшнл тьюб компани» и «Америкэн бридж» Морган получил акций на сумму 27 млн. долл. Во всех этих случаях акционерный капитал разводнялся в соответствии с потребностями предпринимателей.
К этому времени компания «Дрексел, Морган энд компани» стала «Дж. П. Морган энд компани». Компания располагала группой способных финансистов, хотя некоторые из партнеров получили свои посты потому, что Моргану нравилось, когда вокруг находились красивые молодые люди. Компания «Дж. П. Морган энд компани» состояла из 12 компаньонов и босса. Эту компанию часто называли «Иисус Христос и двенадцать апостолов». Однако среди компаньонов были способные люди: Чарльз Костер, Э. П. Фаббри и Дж. С. Боудуин не уступали любому из знатоков дела с Уолл-стрита. Каждый из них был специалистом в своей области: банки, железные дороги, акции промышленных предприятий, иностранная валюта.
Влияние Моргана широко распространилось на деловые круги. «Нэшнл бэнк оф коммерс» контролировался непосредственно, кроме того, были установлены связи с «Ферст нэшнл бэнк», обеспечивавшие влияние на банки «Либерти», «Чейз», «Астор нэшнл» и «Ганновер». Через «Манхэттен траст компани» можно было добраться до «Нью-Йорк лайф иншурэнс компани», «Эквитабл» и «Мьючуэл лайф». Моргановские директора заправляли 21 железной дорогой. Один Костер состоял директором в 59 компаниях. Хотя иногда у Моргана и происходили столкновения с интересами Рокфеллера, но до 1900 г. между ними царило согласие. Самым крупным мероприятием Моргана — к добру или к несчастью—было создание «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн». Это действительно было шедевром финансового искусства — настолько огромным и важным, что захватывало воображение.
Мысль о создании такой корпорации была подана Моргану другими людьми, но, чем больше он о ней думал, тем привлекательней и более важной она становилась. Важной для чего? Конечно, для контроля над этой быстро развивавшейся главной отраслью американской промышленности. Но было одно препятствие — Эндрю Карнеги. Хитрый шотландец не возражал против ухода в отставку, но требовал очень высокую цену за свои предприятия. Его последние действия и угрозы построить завод по производству труб, который явился бы конкурентом моргановской «Нэшнл тьюб компани», были направлены на то, чтобы заставить своих конкурентов выкупить у него предприятия за назначенную им цену.
Посредником в этом деле выступил Чарльз Шваб, который на обеде финансовых и стальных магнатов, состоявшемся в 1900 г., красноречиво говорил о перспективах развития стальной промышленности, если она будет должным образом организована; у присутствовавшего на этом обеде Моргана осталось благоприятное впечатление от красноречия Шваба. Речь Шваба вполне соответствовала его собственным планам финансовой опеки над промышленностью. Необходимо было убрать с пути лишь старого «Энди», т. е. заставить его продать свои предприятия. Во время игры в гольф Шваб открыл Карнеги свои планы, последний назначил цену, а через несколько дней Морган ответил согласием.

В 1876 г. Морган перехватил у людей Белмонта — Ротшильда контракт на распространение правительственных облигаций на сумму 5,8 млн. долл. Годом позже он возглавил синдикат по размещению новых правительственных облигаций, выпущенных взамен облигаций с наступающим сроком оплаты. Это принесло доход в сумме 25 млн. долл., из которых 5 млн. достались ему. В 1878 г. размещением другого выпуска правительственных облигаций на сумму 50 млн. долл. занялась компания «Дрексел, Морган энд компани». Во всех этих операциях Морган участвовал наравне с другими наиболее могущественными банкирами страны. Теперь он стал влиятельной фигурой в стране, и это было только прелюдией к его деятельности в области промышленности. В течение ряда лет Морган присматривался к железным дорогам, как к возможному объекту капиталовложений. Од-пако, если он должен заняться железными дорогами, то, конечно, не будет простым посредником в деле их финансирования. Его < клиенты» должны быть ограждены от случайностей, а это означает прямое участие в делах железных дорог, отмену снижения фрахтовых ставок, их стабилизацию и даже консолидацию.
Говорили, что свои железнодорожные спекуляции Морган вел без творческого подхода. Однако, если это и было так, тем не менее он проводил их круппомасштабно и напористо. Его деятельность в этом направлении облегчалась процветанием корпорации, и использованием прав акционеров для отстранения владельца собственности от контроля над ней, особенно на крупных предприятиях. Прежние пираты могли только одобрить подобный метод. Во всяком случае, он заметно способствовал непрерывным атакам современных пиратов на железные дороги и другие объекты. Поскольку у Моргана имелась склонность к стабильности, финансовый капитализм, развившийся под его эгидой, казался прогрессом по сравнению с действиями Гулда и Дрю, Однако он в то же время означал централизацию могущества и сосредоточение контроля в руках немногих людей. Многим казалось, что Морган устанавливал чистейшую диктатуру. А этому должны были сопутствовать высокомерие и жестокость, которые характеризовали деятельность Моргана. Он заставлял других выполнять свои приказания и требовал абсолютного повиновения, вызывая страх, а не уважение.
Морган стал участвовать в железнодорожном бизнесе в крупном масштабе, когда успешно продал вклады Уильяма Вандер-бильта в железную дорогу «Нью-Йорк сентрал». Эта операция была произведена так осторожно, что биржа ничего и не почувствовала. Доход Моргана при этом составил 3 млн. долл. Но более важно то, что Морган оказался членом правления директоров дороги и стал его финансовым представителем. Если Морган и другие банкиры хотели иметь хорошую рыночную конъюнктуру, то необходимо было превратить железные дороги в привлекательные для капиталовложений предприятия, а это требовало внимания к ним. После того как состояние одной из железных дорог было улучшено, Морган прямо заявил ее руководителям: «Теперь дорога принадлежит мне». Только Морган мог устроить знаменитый трюк с похищением представителей непримиримых сторон в споре железных дорог «Нью-Йорк сентрал» и Пенсильванской из-за железнодорожных линий «Уэст Шор» и «Саут Пенсильвания» и держать их на своей яхте, курсировавшей по р. Гудзон до тех пор, пока они не пришли к соглашению. То обстоятельство, что это поставило Редингскую железную дорогу в трудное положение, не беспокоило его: через два года он «оздоровил» и эту дорогу.
Конечно, на пути к господству были и отдельные срывы. Во время схватки из-за железной дороги «Дубьюк энд Су-Сити» Гар-риман выбросил на рынок цепные бумаги Моргана, и «оздоровление» дороги «Балтимор энд Огайо» не состоялось, хотя перед этим было принято решение о ее реорганизации. Было ясно, какими методами пользовался Морган: постепенное понижение курса основных облигаций, консолидация с целью установления общих интересов, установление контроля со стороны людей Моргана с помощью компании, распоряжающейся голосами по акциям своих клиентов, личная уния или полная закупка акционерного капитала. Необходимость такого контроля оправдывали растущим культом производительности, обязательным для появления крупной промышленности. В 1889 г. Морган решил, что необходимо лучше координировать работу западных дорог. С этой целью он созвал в своем доме совещание владельцев дорог. Морган явно добивался установления твердой структуры тарифов в рамках нового закона о торговле между штатами. Некоторые магнаты, особенно Джей Гулд, возражали против прямых попыток Моргана диктовать им свои условия. Морган же настаивал на том, что необходимо покончить с неуправляемой конкуренцией и ввести в составы правлений всех железных дорог своих людей. Это совещание оказалось безрезультатным, однако следует отдать должное предусмотрительности Моргана: на рубеже двух столетий имелось шесть крупных железнодорожных систем и четыре из них уже контролировал Морган.
В 90-х годах началась утечка золота из страны. Кризис 1893 г. ухудшил дело, так как золотые запасы сократились ниже установленного законом предела в 100 млп. долл. Правительство обратилось к Моргану за помощью в получении золота на сумму 50 млн. долл., он бросился к Стиллмэну, который добыл из заграничных источников золота на 20 млп. долл. Утечка золота все еще продолжалась, и нависала угроза прекращения обмена банк-пот па золотые монеты. Было ясно, что необходимо выпустить облигации, но правительство должно было уступить Моргану и принять его условия. Он организовал синдикат для размещения облигаций на сумму 65 млп. долл., согласившись контролировать курс иностранной валюты для того, чтобы сдержать отлив золота. Процентная ставка была увеличена с 3 до 3,75%, что явится в дальнейшем тяжелым бременем для правительственных бюджетов. Облигации были переданы синдикату по 104 долл. за каждую, а он продал их по цене от 112 до 123 долл. Доход банкиров составил около 10 млн. долл. Данный эпизод выявил беспомощность правительства, у которого не было центрального байка. В течение последующих 20 лет этот недостаток так и не был исправлен. Фактически Морган был центральным банком.

Некоторые историки приписывают подобную созидательную роль и Дж. П. Моргану. Критики отмечали полное отсутствие у него интереса к социальным проблемам и хорошо известную антирабочую позицию. Однако для эпигонов капитализма Морган обладал достоинствами человека, обязанного всем себе самому, хотя он и унаследовал миллионы от своего отца. В нем были воплощены великолепие Медичи и самоуверенность аристократа. Нет сомнений в том, что Морган был убежден, что будет столь же преуспевать на небесах, как и на земле: когда он составлял свое завещание, вверяя душу спасителю, то, как полагают, мысленно он уже шагал через врата рая в визитке, с тростью и сигарой.
Для Дж. П. Моргана гражданская война была лишь подготовительным периодом. Он никогда не смог, а может быть, и не хотел понять, что некоторые сделки, хотя и являются прибыльными,могут вызывать отвращение у окружающих. Когда же общественность возмущалась, он просто пожимал плечами и продолжал действовать, так как бизнес и спекуляции приносили большой доход. Молодой Морган оттачивал свое финансовое мас-аерство на всевозможных операциях, в том числе на сделках с золотом. Хотя большинство деловых людей неодобрительно смотрели на спекуляции золотом, считая их непатриотическим занятием, Морган совместно с сыном известного банкира Эдвардом Кетчумом купили золота на 4 млп. долл. и отправили половину в Англию, создавая тем самым условия для его спекулятивной скупки на рынке. Они получили прибыль в размере 160 тыс. и вызвали нападки со стороны «Юнион лиг клаб». В конце концов Морган прекратил свои операции с золотом, а Кетчум продолжал свою деятельность на рынке золота, а когда попал в беду в связи с падением цен, то, чтобы выкрутиться, просто украл 2,8 млн. долл. и подделал чеки на сумму 1,5 млн. долл. Сам Морган в результате растраты потерял 85 тыс. долл.
Флегматичный Морган тем не мепее продолжал свою деятельность. В то время большинство его коллег были весьма невысоко-» го мнения о нем, и их едва ли можно винить в том, что они не могли предвидеть его будущее. Морган не вызывал у них большого доверия, хотя он не без пользы для себя посещал биржу и обретал вкус к власти. Излишне говорить, что его взаимоотношения с Дж. С. Морганом из Лондона были весьма полезными, особенно когда англичане начали проявлять большой интерес к капиталовложениям в Америке. Английские вкладчики приобрели через Дж. С. Моргана облигации компании «Эри» на сумму 4 млн. долл., а сам Дж. П. Морган помог продать облигации железной дороги «Канзас пасифик» на сумму 6,5 млп. долл. В то время как другие дельцы пытались совершать различные махинации, Морган поддерживал тесный контакт с банками, занимавшимися размещением ценных бумаг. Со временем он понял, что для успешного развития бизнеса необходима стабильность на железных дорогах и что производившийся Гулдом и Фиском грабеж железных дорог наносил ущерб и дорогам, и ему самому.
Когда ему пришлось столкнуться с людьми, подобными Джею Гулду, то, ко всеобщему удовольствию деловых кругов, он продемонстрировал характер, ловкость и силу, необходимые для тогог чтобы разделаться с грабителями. Уолл-стрит с одобрением отнесся к победе Моргана над Гулдом в стычке из-за железной дороги «Олбани энд Саскуиханна». Теперь уже Морган превращался в одного из важных финансистов. Следующим объектом был Джей Кук. Вместе с Энтони Дж. Дрекселем, который издавна питал неприязнь к огненно-рыжему филадельфийцу, Морган плел интриги против Кука, пытаясь оказать давление на министерства финансов с целью получения доли участия в распространении правительственных облигаций. В результате в 1873 г. министерство разделило на две равные доли размещение облигаций на сумму 300 млн. долл. и поручило их реализацию фирме «Дрексел, Морган энд компани» и Джею Куку. Размещение не имело большого успеха, но тот факт, что к Моргану отнеслись на равных с Куком пачалах, заметно увеличил уважение к нему со стороны других финансистов. Когда Кук обанкротился во время кризиса 1873 г., ни у кого не было сомнений в том, кто теперь является лидером.

Newer Posts »