Значительным явлением в американском бизнесе оказалось возникновение корпорации, которое в дальнейшем сделало воз-можным отделение владения собственностью от контроля над ней. Держатели акций стали интересоваться главным образом рыночным курсом ценных бумаг, а с появлением на сцене фигуры уполномоченного прокуратора попросту передали свои предпринимательские обязанности корпусу менеджеров, который повел дела бизнеса в значительной мере по своему усмотрению. В самом деле, представители владельцев — прокураторы корпораций — стали возглавлять одну компанию за другой. Поведение руководителей корпораций было зачастую весьма сомнительным, например, в фармацевтической промышленности, в производстве электрооборудования. Но гораздо важнее то, что крупнейшие корпорации захватили господствующее положение в своих отраслях и превратились в фактор, оказывающий существенное влияние на соотношение экономических сил.
Первоначально корпорации стремились объединять предприятия по вертикали, устанавливать контроль над процессом производства от сырья до готового изделия, но с недавних пор конгломерат и многонациональная корпорация придали организации бизнеса новый размах. В первом случае создавались образованные из всякой всячины объединения, в основе которых было мало экономической логики, а лишь одно стремление приобрести власть, как таковую; во втором случае корпорация, вырывающаяся за пределы своей страны, стала угрожать появлением острых политических проблем. Со времени Томаса Хэнкока мир бизнеса прош,ел долгий путь.
Лишь однажды бизнесменов постигло тяжелое испытание, произошло это в 30-х годах нашего столетия. Они давно уже привыкли к своей роли владык мира и в ослеплении собственным могуществом не заметили неуклонно нарастающих трудностей в экономике страны. Наступление часа расплаты возвестил биржевой крах 1929 г. Все же, когда государство и общество настояли на том, чтобы выработать новые правила игры, бизнесмены взвыли от боли, хотя при новых правилах они могли вести свои дела столь же успешно или даже еще лучше. Курьезный способ выражения благодарности за избавление от виселицы.
Как показали события последнего времени, бизнес при новых правилах действует с большим успехом, особенно если учесть, что бизнесмены в нынешний век космоса негласно установили тесную связь с миром военных и политиков. Америка теперь оказалась перед ситуацией, в которой бизнес совершает сомнительные авантюры в других частях земного шара. В то же время очень мало внимания уделяется побочным продуктам цивилизации бизнеса: упадку городов, загрязнению окружающей среды, нуждам тех неудачников, которые не сумели вскочить на экспресс истории.

Лихорадочная торговля земельными участками, которая развернулась во Флориде в середине 20-х годов, оказалась предвестником грядущего. Купля-продажа земли и того, что представлялось землей, породила поразительно фантастический рынок, на котором можно было стать богачом, торгуя болотами. Огромная равнина, переходящая в болотистую низменность, была поделена на участки; спекулятивная горячка и торговля «байндерами», т. е. правом на покупку земли, резко повысили цены, достигавшие 75 тыс. долл. за участок. Этому бредовому миру, питаемому сделками, позволявшими платить лишь 10% паличными при покупке участка, суждено было вскоре исчезнуть, его развеял разразившийся на земельном рынке страшный ураган 1926 г.
И все же в промышленности еще сохранялась возможность создавать значительные состояния, что подтверждается примером железнодорожного комплекса ван Сверингенов. Те, кто верит легендам Горацио Элджера, могут сослаться на братьев-холостяков ван Сверингенов из Кливленда, перекинувшихся из торговли недвижимостью в железнодорожное дело. Построив фешенебельный пригородный район в Шейкер-Хайтс близ Кливленда, братья решили обеспечить своих клиентов, купивших здесь дома, связью с городом с помощью скоростной электрической дороги. Чтобы иметь конечную станцию, они купили у «Нью-Йорк сентрал» старую железнодорожную ветку «Никл плэйт рейлроуд», внеся 1 млн. долл. наличными; для мобилизации денег на погашение остальной части ее стоимости они учредили холдинговую компанию. Теперь они уже владели «собственностью» и ловко превратили ее в успешное предприятие. Постепенно братья присоединяли к своему первенцу все новые железнодорожные линии; в 1925 г. они купили «Чесапик энд Огайо» и «Пер-Маркетт». Ван Сверингены столь удачно повели дело со своими железными дорогами, что Морган не выдвинул сколько-нибудь серьезных возражений, когда они предложили продать им долю в «Эри». Установив тесное сотрудничество с фирмой Моргана, братья сделали еще один шаг вперед и присоединили к своей разрастающейся империи «Миссури-Пасифик».
Но все это было достигнуто при помощи сложной сети холдинговых компаний, распутать которую очень трудно. Верхний этаж сооружения представляла «Ваннес компани», затем шли «Дженерал секьюритиз» и «Аллегейни корпорейшн». Последняя контролировала «Чесапик корпорейшн» и «Никл плэйт». «Никл плэйт» — первоначальное владение — в свою очередь контролировала «Уиллинг» и «Лейк-Эри», а «Чесапик» держала под своим крылышком «Чесапик энд Огайо». Далее вниз, на шестом этаже, располагались «Хокинг вэлли», «Пер-Маркетт» и «Эри». Чем ниже слой, тем меньше становился контрольный пакет ван Сверингенов. Например, в «Хокинг вэлли» он составлял менее 1% активов компании, однако координация, осуществляемая системой холдинговых компаний, делала вполне достаточной такую долю ван Сверингенов в активах фирм.
Все шло гладко до тех пор, пока собственность компаний, образующих нижние этажи, приносила с обыкновенных акций доход, достаточный, чтобы гарантировать своим родителям и пра-родителям на верхних слоях пирамиды дивиденды приемлемых размеров. Но после биржевого краха и возникновения кризиса дотоле щедрый источник иссяк. Более того, братья ван Сверин-гены всегда брали крупные ссуды для финансирования своих разнообразных операций, их собственная доля в созданной ими империи с общим капиталом 3 млрд. долл. оценивалась в 17%, причем большая часть этой суммы представляла собой банковские ссуды. К 1935 г. вся система потерпела банкротство. Когда владения ван Сверингенов были пущены с аукциона, чтобы покрыть претензии кредиторов, размер убытков достигал 40 млн. долл. Однако «дружественные интересы» скупили их собственность с целью сохранить контроль за теперь уже престарелыми братьями.
Быть может, наиболее типичным для бурных 20-х годов был такой человек, как Чарльз Э. Митчелл. Яркая личность, выходец из бостонских аристократических средних классов, он тверда верил, что ключ к вечному процветанию — это покупка облигаций, причем любых. К 1907 г. он руководил кредитными операциями «Уэстерн электрик» в Чикаго, но такой небольшой пост явно не соответствовал его несомненным способностям. В 1911 г. он уже имел собственную инвестиционную фирму, а пять лет спустя поступил на службу в «Нэшнл сити компани» — инвестиционный филиал «Нэшнл сити бэнк». Когда он продемонстрировал недюжинные способности убеждать людей, его в 1921 г. назначили президентом банка. Митчелл осуществлял свои обязанности с помощью целого штата маклеров, специально обученных тому, чтобы обнаруживать инвесторов среди занимающих самое скромное положение людей и настойчиво обрабатывать их до тех пор, пока сделка с ними не будет заключена.

Вашингтон оставался невозмутимым. Вмешательство в рыночный процесс противоречило самой сути мировоззрения Кулид-жа — Гувера — Меллона. И от Федеральной резервной системы (ФРС), поскольку в ее руководстве находились такие люди, как Митчелл, также пельзя было ожидать, чтобы она предприняла серьезные меры для корректировки рынка. В действительности ФРС продолжала в 1929 г. оплачивать акцепты, таким образом пополняя банковские кассы новыми деньгами, т. е. еще подливая масло в огонь. При таком огромном объеме брошенных на рынок ценных бумаг корпораций представлялось бесполезным пытаться преградить путь этому потоку. В конечном счете ФРС заняла позицию бессильного наблюдателя. Она дала понять, что нездоровое состояние рынка не поддается ее контролю, освободив себя таким образом от всякой ответственности за дальнейшее.
В марте 1929 г. курс ценных бумаг на рынке, предвещая опасность, опустился на 20—30 пунктов, но Митчелл, в чьем «Нэшнл сити бэнк» учетная ставка на ссуды до востребования стояла на уровне 16%, заявил, что он намерен поддержать бум. Через несколько дней рыночный курс снова повысился до прежнего состояния, как бы доказывая тем самым, что Уолл-стрит все еще оставался хозяином положения. Но те, кто со стороны внимательно наблюдал за происходящим, уже видели и другие признаки грозящей опасности. Объем строительных контрактов резко сократился в 1928 г., и строительное дело переживало трудные дни. Никто не замечал, что совокупный спрос обнаружил множество прорех и стал похож на сито, а покупательная способность населения начала отставать от роста производства. Стали накапливаться товарные запасы, отражая сокращение розничных продаж в результате стабилизации уровня потребительских расходов. В июне началось сокращение промышленного производства, а вскоре ощутимо стала расти и безработица. Все эти явления представляли собой «реальные» экономические показатели, однако б бешеном стремлении сделать миллион никто на них никакого внимания не обращал.
В начале сентября спова произошло падение курсов ценных бумаг. Роджер Бэбсон предсказывал катастрофу. Уолл-стрит немедленно объявил его шарлатаном. Падение, мол, носит временный характер и должно позволить осуществить «техническое упорядочение» — любимое выражение на бирже, когда Уоллстриту больше нечего сказать. Трещины в экономике расширялись, и, когда разверзлась бездна, рынок ценных бумаг попросту провалился в нее. Очевидно, несколько конкретных событий столкнули Уолл-стрит в пропасть: крах предприятий Хэтри в Англии и раскрытие аферы Крейгера и Толла должны были способствовать возникновению катастрофы. Усиливающееся чувство неуверенности бизнесмен мог подавить, лишь возлагая вину за происходящее на кого только можно. Новое сползание вниз начало обнаруживаться 19 октября. Два дня спустя из рук в руки перешло 6 млн. акций, что вызвало дальнейшее падение курсов. Профессор Ирвинг Фишер заявил, что все это к лучшему, так как падение «сбросит пену безумия». Доброму профессору было невдомек, что в сумасшедшем доме безумными принято считать всех содержащихся там больных. Бэбсон рекомендовал осуществить переход от ценных бумаг к золоту — для того момента вполне здравое предложение. Крыша здания рухнула 23 октября. Было продано 13 млн. акций: бумаги тех владельцев, которые оказывались не в состоянии покрыть разницу в курсах, распродавались брокерами, чтобы оградить ссуды до востребования; слухи носились вокруг маклерских стоек, словно привидения в заброшенном доме; биржа была охвачена устрашающей паникой; продавцы не успевали даже сбывать свои бумаги, беспомощно наблюдая за тем, как с каждым щелчком биржевого тиккера улетучивается стоимость их акций; говорили, что спекулянты выбрасывались из окон своих небоскребов. Происходившее на бирже свидетельствовало о том, что у них были все основания кончать с собой: курс акций «Ю. С. стил» упал с 205,5 до 193,5, «Монтгомери уорд» — с 83 до 50, а «РКА» — с 68,75 до 44,5. Что касается размера потерь от падения курсов ценных бумаг, то страна меньше затратила на сражения в первой мировой войне.
Казалось, что помощь должна прийти от американских финансовых магнатов: в оффисе Дж. П. Моргана состоялось собрание. Известие об этом вызвало слабый проблеск надежды, ведь именно «Дом Моргана» приостановил панику 1907 г. Финансисты образовали пул, обязавшийся мобилизовать в поддержку рынка 20—30 млн. долл. Президент фондовой биржи Ричард Уитни появился в зале после полудня и доверительно рекомендовал покупать акции «Ю. С. стил». Поскольку он сделал и другие заявки, страхи стали рассеиваться и курс акций начал повышаться. Но затем распространились слухи, что банкиры поддержали рынок лишь для того, чтобы выиграть время и получить возможность выйти из игры. В понедельник, когда здание уже было без крыши, провалился также и пол. Банкиры заявили, что они никого не намерены защищать. Митчелла видели входящим в «Дом Моргана», и Уолл-стриту стало очевидно, что он попал в трудное положение. Сброс акций начал достигать сумасшедшего объема покупок прошлых месяцев. Игра больших банков на понижение еще более ускорила скольжение вниз по ледяной горке. Стали требовать погашения ссуд, и к концу месяца объем ссуд до востребования сократился на 2 млрд. долл. Мэр Нью-Йорка Джеймс Дж. Уокер призывал владельцев кинотеатров демонстрировать фильмы, внушающие чувства смелости и надежды. Заголовок в журнале индустрии досуга «Вэрайети» гласил: «Уолл-стрит функционирует вовсю!»
Что же оставалось говорить владыкам мира и их ставленникам? Генри Форд изрек характерную для него сентенцию: «Сегодня дела идут лучше, чем вчера». Чарльз Шваб заявил, что американская промышленность прочно закрепилась на позициях процветания. «Гаранти траст компани» высказала мнение, что крушение курса акций — это явление благоприятное, а президент Национальной ассоциации промышленников не увидел на горизонте ничего, что внушало бы тревогу. Тем временем по стране стали завывать студеные ветры кризиса. Гувер хотя и встревожился, но не склонен был обнаруживать пессимизм на публике. Официальная линия заключалась в том, чтобы подчеркивать незыблемую стабильность экономической ситуации. Когда Рокфеллер объявил, что он покупает обыкновенные акции, по стране разнеслась острота: «А у кого еще остались какие-нибудь деньги?» Профессор Фишер возложил вину за катастрофу на психологию толпы. Один крупный банк поместил рекламное объявление, в котором состояние дел характеризовалось как прочное, а между тем фондовая биржа тут же сделала еще один бросок вниз. Казалось, что неуклонному падению курсов не будет конца. Товарные рынки начали следовать примеру рынка ценных бумаг. В отелях клерки спрашивали клиентов, нужны ли им номера для ночлега или чтобы прыгать из окон. Гувер объявил о сокращении налогов, которое распространялось лишь на очень узкий круг граждан. Затем он стал созывать совещания ведущих промышлепников для обсуждения и выяснения ситуации, но ничего не было предпринято в целях смягчения кризиса. Хотя в начале 1930 г. рынок начал восстанавливаться, вирус кризиса уже размножился. Америка становилась больной страной.
Трудно было назвать виновных, поскольку это означало бы, как тогда говорили, осудить целый класс, если не все общество. Нельзя было возлагать вину за разгром в большей степени на один слой, чем на другой, за исключением разве спекулянтов. Но козла отпущения уже искали. Гувер, не желавший ничего предпринимать, чтобы приостановить гигантский шквал бедствий, сде-.лался столь же подходящей кандидатурой на сей пост, как и банкиры. Хотя последние пострадали со всеми вместе, именно они стали главной мишенью, на которую обрушилась ярость публики. Глава «Чейз нэшнл бэнк» Олберт Уиггинс больше других служил объектом упреков. Будучи одним из крупных спекулянтов, он получал высокие гонорары от многочисленных корпораций за вхождение в состав совета директоров и участвовал в самых разнообразных акционерных пулах. Однажды он даже пустился в игру на понижение, оперируя акциями самого «Чейз бэнк». Прибыль, которую Уиггинс «заработал», составила миллионы долларов. Наконец Рокфеллеры пришли к выводу, что Уиггинс уже представляет для них помеху, и его уволили в отставку с пенсией 100 тыс. долл. в год, от каковой он впоследствии великодушно отказался.

Единственной мерой, с которой согласился Гувер, явилось образование Реконструктивной финансовой корпорации (РФК) в качестве органа для предоставления займов банкам, железным дорогам и страховым компаниям. Учрежденная в 1932 г. РФК стала в руках правительства важнейшим орудием в борьбе с кризисом. Но в глазах Гувера это учреждение служило лишь психологическим стимулом; он был убежден, что несколько правильно размещенных чрезвычайных займов выведут страну из состояния кризиса. Поскольку задачи РФК представлялись весьма узкими, для ее существования был определен короткий срок, а оказываемая ею финансовая помощь ограничивалась небольшими суммами. Займы промышленным компаниям па организацию общественных работ или на пособия нуждающимся не разрешались. На выдвинутый конгрессом план предоставления через РФК ссуд штатам и муниципалитетам Гувер наложил вето, сочтя, что это может серьезно подорвать прочность государственных финансов. Операции РФК, управлявшейся республиканцами, держались в секрете до тех пор, пока конгресс не потребовал отчетов. За первый год своего существования это учреждение распределило лишь 75% разрешенного ей фонда в 2 млрд. долл., причем преимущественно в виде займов банкам; конгресс установил, что половина первой ссуды в размере 126 млн. долл. досталась трем банкам. Три недели спустя после ухода Чарльза Дауэса с поста президента РФК его чикагский банк получил заем в 90 млн. долл., хотя все вклады здесь составляли лишь 95 млн. долл. Преемник Дауэса разрешил выдать ссуду в, 12 млн. долл. банку, в котором он занимал пост директора. Мир бизнеса вел себя подобно французским Бурбонам: ничего не забыл и ничему не научился.
Вполне естественно, что конгресс захотел выяснить причины возникновения кризиса. Сенатская комиссия по делам банков в 1932 г. решила расследовать, как именно владыки мира правили миром. Генеральный советник комиссии Фердинанд Пекора занес в ее протоколы печальную повесть о продажности бизнеса, о его неправильном управлении делами. Признания, которые он вырвал у людей, правивших Америкой, издавали «совершенно невыносимое зловоние». В манипуляциях на рынке ценных бумаг, в пулах, в жульнических спекуляциях на биржевых курсах, в составлении списков фаворитов оказались замешанными члены правительства, послы, генералы, президенты колледжей, профессора и даже бывший президент Соединенных Штатов. Элита Америки предавалась неописуемому обжорству за общим пиршественным столом. Страна была вотчиной богачей, и теперь их пригвоздили к позорному столбу как виновников катастрофы, обрушившейся на народ.
Хотя мудрец из Балтимора Г. Л. Менкен охарактеризовал Франклина Делано Рузвельта как самого слабого из возможных кандидатов демократической партии на президентских выборах 1932 г., Рузвельт все же получил 22 800 тыс. голосов, против 15 700 тыс., поданных за Гувера. Вопреки своим прежним мрачным предсказаниям Роджер Бэбсон теперь полагал, что в американском подвале еще имеется золото. К несчастью, его удалось обнаружить лишь спустя десяток лет, и то лишь после того, как снаряды войны разрушили подвал. Рузвельту предстояло вступить в должность только в марте 1933 г. Тем временем республиканская администрация продолжала твердо держаться своих прежних позиций. Ветеранов, которые летом 1932 г. двинулись в поход на Вашингтон, требуя повышения пенсий, генерал Дуглас Макартур с помощью генерала Джорджа Паттона и майора Дуайта Д. Эйзенхауэра вышвырнул из их лачуг в низинах Анакостии. Гувер воздал благодарение господу за то, что правительство знает, как надо обращаться с толпой. Фермеры сливали молоко на дороги, так как цена на него была ниже себестоимости. Консерваторы бормотали, что стране нужен диктатор. Кризис шествовал по земле; поразив Австрию, Германию, Англию, он превратился в мировой. Миллионеров охватила паника, и они переводили свои деньги в надежные сейфы в Швейцарии. В Америке банковские счета за один год сократились с 70 млрд. до 57 млрд. долл.
В октябре 1932 г. штат Невада ввел неприсутственный день для банков. За этим последовало введение банковских нерабочих дней в штатах Айова и Луизиана. Когда в феврале 1933 г. детройтские банки закрылись на неделю, вкладчиков всей страны охватил ужас. Воистину наступил копец света. Ко дню официального вступления нового президента на свой пост в сорока семи из сорока восьми штатов были введены банковские нерабочие дни Растерянность и страх перед всеобщим национальным банкротством не поддаются описанию. Власти штатов пытались спасти столько банков, сколько было в их силах, но это, как правило, означало оказание помощи крупным банкам. Однако зачастую соблазн пустить ко дну конкурента был слишком велик, чтобы устоять против него; свидетельством тому служит пример с банкротством «Бэнк оф Юнайтед Стейтс» — большого коммерческого банка в Нью-Йорке. Банковский надзиратель штата попытался осуществить слияние, чтобы таким образом спасти банк, обслуживавший в городе главным образом иммигрантов. Он был мощным конкурентом традиционных старомодных банков, которые отказались принять участие в предложенной реорганизации вопреки предостережению чиновников штата о том, что крах этого банка повлечет за собой банкротство других. Оставалось только радоваться тому, что, несмотря па объявленное банкротство, банк выплатил 84% своих обязательств, а потери вкладчиков оказались гораздо меньшими, чем можно было ожидать.
Сразу же по вступлении в должность Рузвельт принял меры для преодоления банковского кризиса. Воспользовавшись законом военного времени, он 6 марта закрыл банки, чтобы впредь до того, как конгресс сможет принять необходимое законодательство, приостановить массовое изъятие вкладов. Проблемы конституционности этой меры попросту игнорировались. Специальная сессия конгресса реагировала столь стремительно, будто под скамьями депутатов взрывались петарды. Законопроект, ставивший целью справиться с грозной ситуацией, был без дебатов, под крики «голосовать, голосовать!» быстрехонько проведен через законодательную машину. Министерство финансов получило право изымать из обращения золото, в помощь национальным банкам были выделены «опекуны», было предусмотрено предоставление ссуд Реконструктивной финансовой корпорацией (РФК). Фактически Рузвельт мог национализировать отдельные бапки, не встретив протестов со стороны банкиров, авторов газетных передовиц или широкой публики, но он был уверен, что в состоянии вытащить банкиров из болота. Позднее один сенатор заметил, что было большой ошибкой не национализировать банки, так как ростовщики, бежавшие из храма божьего, теперь готовы были вернуться через черный ход. К концу мая вновь открылось тринадцать тысяч банков и была подготовлена почва к отказу от фетиша XIX в.— золотого стандарта. Тем не менее законодательство оставалось глубоко консервативным: Рузвельт жаждал стабилизации, а отнюдь не национализации.
Первые законодательные меры «нового курса» ставили своей целью ограничить прежние злоупотребления. В законах о выпуске ценных бумаг и о спекуляции провозглашался принцип caveat venditor — «пусть остерегается продавец»; полагали, что такая декларация послужит достаточной защитой для покупателя. Один за другим быстро последовали законы об общественных работах, о пособиях нуждающимся, о помощи сельскому хозяйству. Рабочие приветствовали раздел 7 А Национального акта о восстановлении как Великую хартию вольностей, вводившую коллективные переговоры, хотя этот раздел был включен весьма неохотно, лишь с целью избежать принятия специального закона о переговорах между рабочими и предпринимателями. Жилищный акт, законы об образовании Управления долины Теннесси, о займах домовладельцам, о железнодорожных пенсиях — все эти меры, казалось, свидетельствовали о том, что закону джунглей наступил конец. Однако новые законы не произвели революции и вовсе не преследовали такую цель. Они скорее явились чрезвычайными мерами по спасению системы бизнеса, принятыми против воли титанов, чуть было ее не разрушивших.

После второй мировой войны для американского бизнеса начался период удачи, период оживления и, казалось бы, нескончаемого процветания. Когда страна вступила в войну, ее потрясал, подобно непрекращающейся лихорадке, глубокий кризис. Вызванные военными действиями гигантские издержки породили отложенный спрос и неиспользованную покупательную способность, которые после 1945 г. взорвались с такой силой, что все осторожные предсказания экономистов оказались совершенно несостоятельными. В начале 40-х годов численность населения возросла до 137 млн. человек, а двадцать лет спустя она составляла уже 180 млн. За тот же период валовой национальный продукт в реальных долларах повысился с 230 млрд. до 500 млрд. долл. В результате произошел заметный рост реального дохода на душу населения. За два десятилетия выплавка стали подскочила более чем на одну треть, выплавка алюминия увеличилась в девять раз, добыча нефти удвоилась, количество автомобилей на дорогах страны также увеличилось почти в два раза, а расходы на жилищное строительство возросли на 60%. Соединенные Штаты стали чудом нашего мира, вечно процветающей нацией.
И все же два недуга неизменно подтачивали ее организм: распределение доходов продолжало оставаться неравномерным и, следовательно, отнюдь не все получили доступ во вновь обретенный рай, а экономика на острие ножа балансировала между стабильностью и спадом. Хотя та форма нищеты, какая была столь широко распространена в 30-х годах, теперь явно уменьшилась, Америка все еще, казалось, не в состоянии справиться с этой глубоко укоренившейся болезнью, поражавшей сельскую бедноту, негров и другие этнические меньшинства, престарелых и низкооплачиваемых рабочих. Черта, отделявшая в шкале доходов нижние 20%, стояла в 1950 г. на 2400 долл. в год, тогда как, по данным министерства труда, для содержания семьи из четырех человек на «скромном, но достаточном бюджете» доход такой семьи должен был составлять 3700 долл. в год. В 1935 г. на долю нижней пятой части населения приходилось 4,1% всех доходов, в 1950 г. доля этой группы в доходах составила 4,8% а в 1967 г. она осталась, по существу, на том же уровне. В те же годы доля богатейшей пятой части населения колебалась между 44 и 45%. В структуре распределения доходов не произошло сколько-нибудь существенных измепений. Те улучшения, какие имели место, явились следствием повышения уровня доходов во всей шкале. Между тем нищета грозила превратиться в хроническую болезнь.
Подтверждением этому служит тот факт, что даже в годы по-слевоепных бумов полная занятость продолжала оставаться недосягаемой целью. Произошло три спада — в 1948—1949, 1953— 1954 и 1957—1958 гг., каждый из них оставлял после себя наследие в виде еще одного слоя безработных, в результате чего к середине 1961 г. уровень безработицы достиг 7% рабочей силы — поразительное явление для процветающей экономики. К тому же безработица теперь охватывала низшие ряды рабочей силы, недостаточная квалификация и недостаточное образование которых служили причиной увеличения продолжительности их вынужденной бездеятельности. Утверждали, что изменения в технике производства предъявляют к образовательному уровню рабочих новые требования, которым безработные не удовлетворяют. 'Затем, в 60-х годах, влияние изменений в технике переплелось с безотлагательными потребностями войны, на сей раз в Юго-Восточной Азии. Совокупный спрос, стимулируемый военными расходами, резко сократил долю безработных. В то же время огромные потребности в строительстве дорог, госпиталей, школ и в осуществлении мер по охране окружающей среды оставались неудовлетворенными, несмотря на тревожные сигналы со стороны заинтересованных лиц. Для тревоги имелись все основания, так как озеро Мичиган уже начало гибнуть от загрязнения, а в городах люди стали задыхаться по мере того, как смог вытеснял чистый воздух. Однако, когда правительство попыталось ввести правила охраны среды или настаивать на оснащении автомобилей защитными приспособлениями, некоторые представители бизнеса пришли в ужас и стали громко протестовать.
Между тем сам бизнес пачал обнаруживать симптомы слоновой болезни. Компании, располагавшей в 1949 г. активами в 250 млн. долл., десять лет спустя требовалось уже 375 млн. долл., чтобы сохранить свое прежнее место в ряду других фирм. В 60-х годах объем продаж з 1 млрд. долл. уже не представлял собой исключительное явление. В 1968 г. существовало более ста промышленных фирм, чей объем продаж превышал 1 млрд. долл.; лочти пятьдесят банков располагали вкладами на сумму свыше 1 млрд. долл.; имелось почти тридцать страховых компаний с активами более 1 млрд. долл.; выручка двадцати торговых фирм была выше этой суммы; к числу компаний с активами более 1 млрд. долл. принадлежали и тридцать с лишним предприятий общественного пользования. Более того, объем продаж одной только корпорации, а именно «Дженерал моторе», равнялся почти 3% валового национального продукта.

Другие нефтяные магнаты не отличаются такой сдержанностью в политической жизни. Г. Л. Хаит, чье состояние оценивается примерно в 500 млн. долл., организует многочисленные политические мероприятия правого толка, зачастую носящие бредовый характер. Хант подражает приемам Генри Форда и субсидирует радиопрограммы, распространяющие идеи из грязного арсенала провинциальной демагогии ку-клукс-клана. Дочерние фирмы Ханта финансируются целым рядом различных фондов, чьи подлинные цели еще не подвергались проверке Налогового управления. Хант весьма скуп на непосредственные взносы в фонды политических организаций, даже когда дело идет о республиканской партии, которая, по его представлениям, занимает недостаточно правые позиции. Однако, когда возникает хотя бы малейшая угроза действующим правилам о скидке на истощение недр, щедрость Ханта по отношению к противникам каких-либо перемен в этой области припимает значительные размеры. Философия Хапта выглядит как вариант «ничегонезнайства» XIX в., причем, согласпо современной ее версии, все президенты после Кулиджа — это отчаянные радикалы.
К политическому мировоззрению Ханта весьма близки были и политические представления Клинта Мэрчисона и Сида Ричардсона, также миллионеров-нефтяников из Техаса. Правда, их взгляды не отличались такими крайностями, но все же занимали правую сторону политического спектра. Мэрчисон и Ричардсон начали со скупки и продажи арендных прав на нефтеносные участки и к 30-м годам создали «Сазерн юнион гэс компани» и «Америкэн либерти ойл компапи», которые они впоследствии продали, получив при этом изрядную прибыль. Коммерческие интересы Мэрчисопа отличались большим разнообразием и распространялись на страхование, транспорт и банковское дело. Когда в 50-х годах Роберт Янг добивался поддержки его операции, ставившей целью отторгнуть от империи Вандербильта железную дорогу «Нью-Йорк сентрал», Мэрчисон и Ричардсон незамедлительно пришли ему на помощь. В 1962 г. 70-миллионный фонд Ричардсона израсходовал ничтожную сумму — 14 500 долл. Тем не менее Фонд позволил ему вытребовать скидку в 14% по ставкам максимального налогообложения. К этому сорту богачей принадлежал и Хью Рой Каллен, оставивший после своей смерти в 1957 г. наследство в 200 млн. долл. Он вошел в нефтяное дело в 1917 г., по оставался бизнесменом XIX в., выступая против «нового курса», профсоюзов, взаимных пошлин. Разумеется, скидка на истощение недр оказалась для него вполне приемлемой.
Противоположностью хантам и калленам может служить Эве-ретт Ли де Гольер, человек, который внес вклад в науку и заслужил титул «отца американской геофизики». Опытный геолог f инженер, де Гольер революционизировал технологию разведки нефти, применил научные методы определения параметров нефтяного купола. Хотя де Гольер и принадлежал к числу нефтяных магнатов, на его счету внушительный перечепь публикаций, он читал лекции в различных университетах и одно время занимал штатное место профессора геологии в Техасском университете. Если бы он не затрачивал столько времепи на научные-занятия, он мог бы быть даже еще более богатым человеком.
Однако к 60-м годам личные достижения уже не служили лейтмотивом американского бизнеса. Так, в сфере экономики теперь задавала тон безличная корпоративная организация. Корпорации предначертано было увеличивать свои размеры на пути1 приобретательства: подобно анаконде, заглатывала она другие-корпорации. Классическим американским методом построения индустриальной империи стало слияние. В Европе, где обычно применялась форма картеля, делались некоторые уступки в пользу сохранения самостоятельности отдельной корпорации. Но в США бизнесмены предпочитали скупать собственность своих соперников, забирая в свои руки как заводы, так и активы и сливая затем1 разнородные предприятия в новый, причудливый комплекс Метод слияния, приобретший характер некоего императива американского бизнеса, в значительной мере оказался возможным вследствие неэффективности антитрестовских законов. Эти законы достаточно действенные, когда дело касалось контроля над. такими рыхлыми образованиями, как торговые ассоциации, вплоть до 1950 г. не в состоянии были ставить какие-либо преграды процессу слияний. Но в 1950 году поправка к Акту Клейтона объявила не отвечающими закону те слияния, которые ведут к «существенному уменьшению конкуренции». Разумеется, юристу трудно точно определить, когда при образовании промышленного' объединения не сокращается конкуренция, что было продемонстрировано решением федерального судьи У. Дж. Лабая, который отверг предъявленные компаниям «Дюпон», «Дженерал моторе» и «Юнайтед Стейтс раббер» обвинения в нарушении антитрестовских законов. Этот выдающийся юрист среди прочих вынес и такое суждение, согласно которому не существовало доказательств того, что фирма «Дюпон» контролировала «Дженерал моторе», несмотря на то что время от времени она на собраниях акционеров располагала 51% голосов.
Первая большая волна слияний имела место в период 1898— 1904 гг. К числу факторов, вызвавших эту волну, относится стремительно расширявшийся рынок товаров массового производства который обрекал на окончательное уничтожение вековое господство ограниченных локальными рамками монополий и рынков. Когда монополии и рынки стали обретать национальные масштабы, торговец или промышленник меньшего калибра уже не мог рассчитывать сохранить ведущие позиции в своем округе по той простой причине, что он опирался лишь на преимущества локального характера. Этими новыми обстоятельствами он был обязан фантастическому удешевлению транспортных средств. Кроме того, технический прогресс неуклонно повышал соотношение между постоянным и переменным капиталом. Бизнесмен внезапно столкнулся с проблемой недогрузки производственных мощностей и чрезмерных издержек. Первым выходом из положения казалось объявление войны цен, рассчитанной на уничтожение конкурентов, однако такая война создавала лишь ситуацию, при которой развертывающаяся ожесточенная схватка грозила стереть с лица земли всех и каждого. В результате пришли к мысли, что идеальным правилом должен служить принцип «живи и давай жить другим». Некоторые считали, что еще лучше принцип «действовать воедино», ибо это полностью устранило бы страх перед тем, что какие-либо случайности вынудят снижать цены.
Яркой иллюстрацией характера тех сил, которые объединились в условиях первой волны слияний, служит «Юнайтед Стейтс 'Стил корпорейшн». После 1904 г. американская публика, давая выход своей традиционной враждебности к увеличению размеров корпораций, начала громко требовать раздробления трестов. Сами бизнесмены призывали временно приостановить формирование империи, причем не только чтобы переварить уже проглоченное, но и для того, чтобы собраться с силами перед ожидавшейся экономической бурей, которая действительно разразилась в 1907 г. Затем вспыхнула первая мировая война.

Представляется очевидным, что концентрация промышленности усиливается за счет таких слияний. Весьма консервативный экономист Джордж Стиглер однажды заметил, что ни одна сталелитейная компания не в состоянии была увеличить производственную мощность хотя бы на 4% путем привлечения новых покупателей ее продукции; отсюда следовало, что рост концентрации происходил главным образом в результате слияний, консолидации и скупки активов.
И все же, несмотря на тот факт, что в 60-х годах некоторые слияния были совершенно несуразными, правительство не обнаруживало желания воспрепятствовать этому процессу. Например, «Рэдио корпорейшн оф Америка» («РКА»), занимающая ведущее место в производстве оборудования средств связи и управляющая «Нэшнл бродкастинг компани», национальной радио-телевизионной компанией, приобрела контроль над агентством Гертца по прокату автомобилей, образовав таким образом необычайно странную комбинацию. Пользуясь бездеятельностью антитрестовского отдела министерства юстиции, бизнесмены к концу 60-х годов решили: осуществлять слияния, пока это им сходит с рук. В свою очередь министерство юстиции пришло к заключению, что в судебных преследованиях нет необходимости, поскольку, мол, достаточно Немезиде нахмуриться, и тотчас же планы нежелательных слияний будут отменены. Иллюстрацией этому служит задержка предполагавшегося слияния «ИТТ» с «Америкэп бродкастипг компа-ни» , вынудившая в результате «ИТТ» отступиться от сделки. В основном же дело выглядит так, будто цель антитрестовских мер заключается не в том, чтобы гарантировать «свободную конкуренцию», а в том, чтобы усиливать рост корпораций, направляя нападки па них в чисто формальные капалы. Отдельные слабые наскоки правительства лишь подчеркивают мощь громадных корпораций. Так антитрестовские законы превратились для американского бизнеса в пустой миф.
На деле антитрестовское законодательство никогда не препятствовало процессу укрупнения корпораций. Нет никаких доказательств того, что меры правительства когда-либо сколько-пибудь серьезно ограничивали концентрацию; напротив, несмотря на «озабоченность» правительства, монополия в самом широком смысле неизменно возрастала. Единственное, что можно сказать,— это то, что возбуждение судебного преследования или угроза возбудить такое преследование влияли лишь на форму, которую принимали слияния (покупка физической собственности а не акций или прямое слияние предприятий, а не их интеграция). На уровень цен, объем производства или политику пайма рабочей силы оказывалось очень мало влияния. Существовала несомненная тенденция к установлению контроля из одного центра независимо от форм такого контроля. Во многом это объяснялось юридической концепцией, лежавшей в основе антитрестовского законодательства; как правило, для обоснования вмешательства юстиции требовалось доказать наличие тайного сговора или близких к нему действий. На деле контроль над ценами и ограничение производства можно осуществлять и без фактического тайного сговора. Управление ценами, «увещевание», достижение взаимопонимания между соперничающими гигантами — все это представляло собой признанные общественные формы установление монополистического контроля, причем в подобных случаях буквально невозможно было выявить сговор в том определении, которое дает ему закон.
Попросту говоря, антитрестовское законодательство фактически оказалось несостоятельным. Закоп Шермапа был выхолощен его юридической интерпретацией, и к 1920 г. он стал вовсе бесполезным. Не лучшая судьба постигла и закоп Клейтона. В актив антитрестовского законодательства можно отнести лишь то, что оно преграждало путь откровенной монополии, так как титаны бизнеса почитали за высшую доблесть сохранить жизнь нескольким конкурентам.
В течение 60-х годов паиболее драматической особенностью процесса слияний оказался рост конгломератов — комбинаций фирм, действующих в самых различных отраслях. Термин этот заимствован в геологии, где им обозначается масса, состоящая из разнородных материалов. Некоторые критики сочли, что «те, кто управляют этой повой разновидностью корпорации, не ведают, что творят». Но по мере усиления выявившейся тепденции менеджеры стали говорить о «возникающих» конгломератах и «зрелых» конгломератах, как если бы медленный процесс геологических изменений вдруг резко ускорился. В действительности ничего нового в этой форме корпорации нет, ибо Эндрю Меллон применил ее задолго до того, как на Уолл-стрите стали говорить о конгломератах «Литтон индастриз» и «Линг-Темко-Воут».
Но конгломераты становились все крупнее, а слияния еще более многочисленными. Сталелитейные компании покупали телевизионные станции, кредитные фирмы поглощали предприятия, производящие компьютеры, железнодорожные компании приобретали фабрики готового платья, нефтехимические концерны покупали авиалинии, гостипичпые объединения присоединяли к себе вертолетные заводы. Слияния во все большей степени стали охватывать компании, не имевшие между собой ни экономической, ни какой-либо иной логической связи. По оценке Федеральной торговой комиссии, четыре пятых всех слияний в 1967 г. относилось к конгломератам. Комиссию встревожило то, что этот процесс может на деле привести к усилению концентрации; во всяком случае, создавалось впечатление, что образование конгломератов увеличивает экономическую мощь корпораций. Сомнительно, чтобы рост подобного рода компаний отражал тенденцию к совершенствованию продукции, в нем, скорее, нашла воплощение тяга к строительству экономических империй. Жажда. приобретательства влекла за собой залезание в долги или выпуск новых ценных бумаг с целью получить возможпость скупать другие корпорации. Естественно, что такого рода операции делали конгломераты любимчиками Уолл-стрита.
Одним из самых красочных явился конгломерат, который сконструировал так и не окончивший среднюю школу Джеймс Дж. Линг, пачавший с небольшой электротехнической компании и построивший империю — «Линг-Темко-Воут» — стоимостью свыше 2 млрд. долл. Его фирма «Линг электронике», появившаяся на свет с помощью одного далласского банкира, в 1960 г. приобрела «Темко электронике энд миссайлз», «Алтек» и несколько других фирм. В следующем году Линг взял ссуду в 10 млп. долл. и прибавил к своим владениям «Чане воут» — авиа- и ракетостроительную компанию с активами в 195 млн. долл. В 1967 г. к этому объединению был присоединен другой конгломерат, «Грейт Америка», контролировавший ряд страховых компаний, авиалинию и банк. В общем, после приобретения «Чане воут» Линг осуществил свыше тридцати слияний. Технически операция производилась всякий раз одним и тем же методом: на заимствованные наличные покупался контрольный пакет акций, затем следовал обмен выпущенных в обращение акций фирмы-жертвы на ценные бумаги «Линг-Темко-Воут». После этого большая часть долга зачислялась на счет новой дочерней компании. Линг ведет такой же широкий образ жизни, как и любой техасский пефте-промышленник, дом его похож на придорожный мотель, и стоимость его оценивается в 1500 тыс. долл.

«Нортуэст индастриз», возглавляемая Беном Хейнемэном, в 1956 г. захватила железную дорогу «Чикаго энд нортуэстерн» и не только обеспечила движение поездов строго по графику, по и сумела превратить угасающую магистраль в предприятие, фактически приносящее прибыль. В 1967 г. «Чикаго энд нортуэстерн» стала холдинговой компанией, затем она слилась с небольшим конгломератом «Филадельфия энд Рединг корпорейшн». Однажды в 1968 г. Хейнемэн уже пытался захватить фирму «Гудрич», по его постигла неудача. Затем, в январе 1969 г., завязалось решающее сражение. 20 января Хейнемэн выступил с предложением купить все до единой выпущенные акции компании «Гудрич». Последняя публично охарактеризовала это предложение как «безрассудное», но в то же время негласно сменила свое руководство. «Нортуэст» располагала 5% акций фирмы «Гудрич», а связанная с «Нортуэст» компания «Лев тиатерз» — еще 2,5%.
В ответ на атаку «Нортуэст» «Гудрич» мобилизовала себе в помощь три юридические фирмы, двух экспертов по обработке общественного мнения, два инвестиционных банка и одного специалиста-бухгалтера, которые подготовили материалы, в самом радужном свете рисующие перспективы компании; затем эти материалы направили держателям акций «Гудрич». С фирмой «Галф ойл» была заключена сделка о приобретении части ее предприятий с оплатой акциями «Гудрич», в результате чего 5% этих акций оказалось в сейфе «Галф ойл». В марте «Гудрич» купила «Мотор фрайт корпорейшн», уплатив за нее 55 тыс. своих акций, что также сократило вес пакета акций, которым располагала «Нортуэст». Кроме того, «Гудрич», ссылаясь на то, что маршруты «Мотор фрайт» пролегали параллельно железной дороге «Чикаго энд нортуэстерн», пригрозила, что любое насильственное слияние потребует утверждения комиссии по междуштатной торговле. В качестве последней оборонительной меры были объявлены внезапные выборы совета директоров с тем, чтобы, даже в случае, если фирме «Нортуэст» удастся приобрести большинство акций «Гудрич», она все равно не могла бы захватить контроль над ней до 1971 г. Затем последовал обстрел компании «Нортуэст» министерством юстиции, и, хотя конгломерат сумел отразить антитрестовские атаки, курс его акций начал скользить вниз. Курс акций «Гудрич» также стал падать, но «Норту-эст» уже растеряла свой заряд. Более того, она не могла сбыть акции «Гудрич», не понеся при этом значительные убытки, так как январское предложение базировалось па конъюнктуре 60-х годов, тогда как теперь уже курс акций оказался па уровне 30-х годов. Старого пошиба менеджеры во всей стране могли спать более спокойно.
У «Линг-Темко-Воут» также были свои трудные проблемы. Доходы в 1969 г. оказались ниже ожидавшихся. Вину за это компания приписала стачке на предприятиях «Джонс энд Лафлин», которая завершилась тем, что арбитр предписал ввести более высокую, чем предполагали, шкалу поощрительных доплат. Другие филиалы испытывали трудности с сырьем, у компапии «Брэниф эйруэйз» был излишний персонал, проценты по краткосрочной задолженности оказались непомерно высокими, а антитрестовские иски понижали курс долговых обязательств «Джоне энд Лафлин». Для «Линг-Темко-Воут» все это озпачало необходимость перераспределения средств или реорганизации с целью произвести перестановку управленческого персонала своих филиалов, а также изыскать способы сэкономить на налогах. Во всяком случае, «Линг-Темко-Воут» еще предстояло предстать перед судом по иску за нарушение антитрестовских законов, и нельзя было исключить возможность вынесения судебного определения, призпающе-го конгломерат угрозой для свободной конкуренции.
Еще более неприятным было то обстоятельство, что акции конгломератов получали чувствительные щелчки на фондовой бирже. К середине 1970 г. их очарование померкло и копгломера-ты уже не казались «высшей формой созидательного капитализма». Обнаружилось, что они не более эффективны, чем другие корпорации, что доходы на одну акцию не столь высоки, как ожидалось, и что рост их не беспределен. В самом деле, налицо был лишь тот факт, что конгломераты поглощали все повые и новые фирмы и становились все крупнее. Но обещанные прибыли не материализовались, исключение в этом смысле составили лишь несколько компаний, которыми действительно хорошо управляли. Хотя брокеры Уолл-стрита настойчиво навязывали акции конгломератов легковерному рынку, внезапное открытие, что конгломераты производят больше шума, чем прибыли, вызвало несколько весьма болезненных резких падепий курсов акций. Особенно приводила в замешательство параллель с 20-ми годами.
Корпорации приобрели также транснациональный характер. Американские фирмы построили за пределами своей страпы предприятия обрабатывающей промышленности и начали играть значительную роль в экономической жизни соответствующих стран.
При этом не только возникла необходимость в установлении определенных связей с другими правительствами, но и правительству Соединенных Штатов в его внутренней политике стало труднее оказывать влияние на подобные корпорации. К ним относятся «Интернэшнл бизнес машинз» («ИБМ»), выпускающая три четверти всех компьютеров в мире, «Стандард ойл оф Нью-Джерси», «Дженерал моторе», «Форд» и «Алюминиум компани оф Америка» («АЛКОА»). Один авторитетный специалист пришел к заключению, что к концу нынешнего столетия в мировом хозяйстве-установится господство двухсот крупных корпораций, на долю которых придется преобладающая часть мирового промышленного производства. Совокупный объем инвестиций всех транснациональных компаний, базирующихся как в США, так и за их пределами, возрос с 15 млрд. долл. в 1940 г. до 100 млрд. долл. четверть века спустя.

Для некоторых компаний заграничные инвестиции приобрели даже более важное значение, чем деятельность внутри страны. Например, в 1962 г. 52% всех продаж «Зингер сьюинг машин компани» приходилось на зарубежные рынки, а 65% ее собственности размещалось в других странах. На долю заграничных филиалов компании «Колгейт-Палмолив» падало 54% всего ее сбыта, а для «Стандард ойл» Европа стала более важным рынком, чем США. Возникли опасения, что этот процесс может нарушить платежный баланс, несмотря па приток в страну дивидендов, и что огромный объем сделок, совершаемых внутри транснациональных компаний, окажется вне контроля, который правительство пожелало бы осуществлять посредством валютной или бюджетной политики. Когда «Дженерал моторе» решила прекратить поставки производимых ею в Австралии автомобилей на японский рынок и заменить их ввозом в Японию продукции своих заводов в Калифорнии, Австралия столкнулась с ситуацией, при которой опа лишилась возможности погашать импорт товаров из Японии экспортом туда автомобилей. Точно так же, если «Форд» и «Дженерал моторе» примут в Детройте решение сократить ввоз в США автомашин либо из ФРГ, либо из Англии, это вполне может вызвать возмущение этих стран. Более того, многие государства обнаруживают, что .огромная мощь и гибкость транснациональных корпораций способны нарушить экономические планы тех стран, па территории которых она действуют. В целях самозащиты иностранные государства вынуждены устанавливать коптроль (с помощью таких инструментов, как «Общий рынок») над инвестиционными планами и передвижением капиталов международных корпораций. Некоторые фирмы, центры которых находятся в США, полагают, что укомплектование заграничных филиалов местным персоналом ослабит враждебное к ним отношение. Но это отнюдь не приводит к уменьшению влияпия филиалов на экономику страны, где они действуют.
Внутри Соединенных Штатов власть корпораций зачастую осуществлялась путем контроля над ценами. Большинство крупных отраслей промышленности уже давно превратилось в олигополистические, т. е. в такие, где господствует лишь несколько компаний. Жесткая структура цеп, введенная олиго-полиями, несла с собой ущерб интересам потребителя. Примером может служить фармацевтическая промышленность, которую подверг тщательному изучению покойный сенатор Эстес Кефовер. Реклама лекарств строилась на том принципе, чтобы привлекать внимание не к ценам на них, а главным образом к броским фабричным наименованиям, хотя издавна известно, что патентованные препараты значительно дешевле, если их продают под родовыми или химическими названиями. Сенатское расследование вскрыло, что производные кортизоны, применяемые при лечении артрита, в десять раз дороже, если их продают под фабричной маркой, а не под родовыми наименованиями. Таблетка, себестоимость которой 1,5 цента, продавалась пациентам за 30 центов — скачок в двадцать раз. Фармацевтические компании в свое оправдание указывали на то, что цена эта все же меньше, чем стоимость молочного коктейля. Кроме того, по их словам, они несут весьма обременительные расходы на внедрение новых препаратов и рекламу; в одпой фирме эти издержки составляли 32,5% от объема продаж. В тех же случаях, когда лекарство охраняется патентом, его цена для потребителя резко подскакивает. Фармацевтические компании подстрекали врачей выписывать больным рецепты лишь на препараты с фабричным названием, распространяемые через «уполномоченных», — такую кличку теперь в этой отрасли присвоили коммивояжерам. Хотя цена какого-либо лекарства может не превышать стоимости леденца, для стариков, живущих на скудную пенсию, три таблетки в день равняются уже стоимости дорогого лакомства. Себестоимость производства антидиабетического препарата составляла 13 долл. 11 центов за тысячу таблеток, аптекарь платил за них 83 долл. 40 центов, пациенту же они обходились уже в 139 долл. Отпускная цена потребителю, таким образом, более чем в 10 раз превысила себестоимость. Поскольку это патентованный препарат, пациенту ничего другого не оставалось делать, как раскошелиться. Сенатор Кефовер установил, что иностранные лекарства стоят значительно дешевле. При такой структуре цен в США норма прибыли достигала астрономических размеров. Из опубликованного журналом «Форчуп» перечня пятисот крупнейших промышленных компаний видно, что норма прибыли на инвестированный капитал составляет для фармацевтических фирм 38% при средней для всех приведенных в перечне пятисот компаний в 9,5%.
В то же время фирмы других отраслей промышленности добивались от правительства субсидий, тем самым показывая, что бизнесмены отнюдь не гнушаются выпрашивать правительственную помощь. Ярким тому примером служило торговое судостроение и судоходство — отрасль, которая строит, эксплуатирует и комплектует персоналом корабли, плавающие под американским флагом. В послевоеппый период правительственные субсидии этой отрасли составляли в среднем 400 млн. долл. в год. С тех пор как в 1936 г. был принят действующий ныне закон о субсидиях, общая сумма предоставленной торговому флоту помощи достигла 4 млрд. долл. Тем не менее, как образно заметил один писатель, страпе достался лишь корабль с течью, так как фактически американские суда оказались не в состоянии конкурировать с кораблями других стран. Доля иностранных грузов, перевозимых в трюмах американских судов, резко сократилась — с 68% в 1945 г. до 7% в 1963 г. Еще в 30-х годах расследователи из конгресса доказали, что система субсидий попросту способствует сохранению неэффективности и насаждаемой корпорациями коррупции. Когда возникла необходимость обеспечить перевозки в связи с войной во Вьетнаме, правительству пришлось, несмотря на огромные суммы субсидий, предоставленных торговому флоту, снова вводить в строй старые суда, давно поставленные на консервацию. Почему же мирились с таким положением? Объяснением этому служит большое политическое влияние и энергичная деятельность лоббистов этой отрасли, часто выступавших вкупе с профсоюзами.

С течением времени становилось все очевиднее, что корпорация превратилась в систему частного правительства, иерархическая структура которого сильно напоминает структуру тоталитарного государства. Не имея конституционных основ, многие корпорации оказались на грани беззакония. Их экономическая власть и могущество, как и мощь страны, сосредоточились в руках нескольких тысяч лиц, возглавлявших бюрократический аппарат корпораций. В самом деле, если сопоставить размеры доходов крупнейших корпораций Соединенных Штатов с поступлениями федерального правительства и властей штатов, то примерно восемь частных корпораций следуют непосредственно за федеральным правительством и опережают любой из пятидесяти штатов.
В последние годы сравнительно малочисленная олигархия из людей одного и того же круга, имеющих дело исключительно друг с другом и не связанных между собой никакими отношениями собственности, стала играть в корпорации роль подлинного центра власти. Отсюда ясно, сколь тщетна выраженная некоторыми защитниками корпораций надежда на то, что корпорацию можно «конституционализировать» с тем, чтобы она была послушной желаниям своих «членов», держателей акций. В действительности же теперь даже технически трудно надлежащим образом реализо-вывать право голоса акционеров корпораций. «Нэшнл сити бэнк» однажды перечислил пятьдесят шесть крупных корпораций с числом акционеров свыше 50 тыс. в каждой и двадцать семь с числом акционеров более 100 тыс. Применение в подобных условиях демократии в общепринятом значении этого слова попросту привело бы к хаосу. Такое рассеяние акций среди множества лиц само по себе исключает возможность управления в обычпом его смысле. Даже те 5 или 6% акционеров, которые держат в своих руках основную массу выпущеппых в обращепие акций, представляют собой слишком многочисленную группу, чтобы эффективно управлять корпорациями, ибо она все же насчитывает свыше 1 млн. человек. Следовательно, несмотря па некоторую концентрацию собственности на акции, масштабы ее рассеяния все еще таковы, что порождают пассивные настроения. Так, большинство владельцев акций настолько озабочены движением курсов акций на бирже, что уже не в состоянии проявлять подлинный интерес к управлению корпорацией.
Пассивная роль держателей акций привела к тому, что контроль оказался в руках корпуса менеджеров. Имели место случаи создания механизма для осуществления более непосредственного контроля со стороны акционеров, как, например, пенсионный план «Сирз, Роубак энд компани». Аналогичные меры по предоставлению права голоса будущим пенсионерам в компаниях «Стандард ойл», «Юнион карбайд» или «Селаниз корпорейшн» также не ослабили постояпный контроль менеджеров этих корпораций, так как, для того чтобы здесь произошли настоящие перемены, потребовалось бы достижение некоего единства цели и образование какого-то блока голосующих. Вероятность такого хода событий очень мала.
Видный экономист Роберт А. Гордон однажды доказал, что в крупнейших нефинансовых предприятиях владение большей частью собственности является наименее часто встречающейся формой контроля. У более половины обследованных им компаний самым типичным был контроль, основанный па владении малой долей собственности, а в 34% случаев рассеяние собственности на акции было столь велико, что менеджерский аппарат корпораций мог свободно действовать, как ему заблагорассудится.
Могло ли приобретение все большего количества обыкновенных акций финансовыми посредниками — банками, страховыми компаниями, инвестиционными трестами, взаимными фондами, пенсионными фондами — привести к образованию повой разновидности финансового капитализма? В действительности этого ожидать не следовало. Правда, большая часть из примерно 30 млрд. долл. акционерного капитала этих учреждений была сосредоточена в нескольких сотнях пакетов акций. Подобпого рода инвестиции преследовали цель обеспечить надежность вложения капитала и высокий доход с него. Почти во всех случаях те, кто возглавлял эти учреждения, без колебапий передали свои прерогативы ответственным менеджерам. Если им не нравилось то, как менеджеры вели дела фирмы, они попросту продавали свои акции на бирже. Это в гораздо большей степени страшило совет директоров, нежели угроза столкновения из-за прерогатив управления фирмой.
Разумеется, менеджеры часто являются также владельцами акций их собственных корпораций, однако данные Гордона показывают, что все члены обследованных им советов директоров плюс все ответственные чины корпораций владели лишь 2% имеющих право голоса акций своих фирм. Лишь в 20% обследованных компаний управленческий персонал располагал более чем 10% голосующих акций. Отсюда не следует, что этот персонал не-был материально заинтересован в деятельности своих корпораций, поскольку 1% выпущенных в обращение акций на сумму 200 млн. долл. составляет 2 млн. долл., а если они приносят дивиденд в 5 %, то в год это составляет чистыми 100 тыс. долл. Мепед-жер действительно лично заинтересован в финансовых успехах своей организации, хотя оп и не принадлежит к числу ее «владельцев». Поэтому у него есть все основания одобрять контроль, установленный корпорацией; когда же другие держатели акций пытаются протестовать против такого контроля, он склонен рассматривать их действия как подлежащий подавлению крестьянский мятеж.
Такой оказалась подлинная сущность корпораций: иллюзорная собственность, операции по доверенности и централизация власти. Теперь у нас управляемая экономика, при которой коренной вопрос заключается в следующем: во имя кого осуществляется это управление? Совершенно очевидно, что не во имя тех, кто подвластен верховному правителю. Его правление привело лишь к возникновению системы приказов и внутрифирменных санкций, породившей свод тщательно разработанных правил оперативной деятельности корпораций. В результате олигархи сумели лишить массу держателей акций реальных прав и обрели возможность, если им не противодействует равповсликая сила в лице профсоюза или правительственного ведомства, напосить ущерб интересам рабочих, поставщиков и покупателей. А такое противодействие им оказывается далеко не всегда, часто оно наблюдается, как это произошло в случае со сговором электротехнических компаний, лишь после того, как вред уже причинен.
Губительная власть корпорации наиболее четко проявилась в ее отношениях с потребителем и его семьей. Здесь способность к противодействию полностью отсутствует. Здесь производитель и потребитель явно оказались в положении неравных антагонистов. Один обладает неограниченными экономическими возможностями, другой практически бессилен что-либо предпринять в свою защиту, его существование полностью зависит от продажи его рабочей силы, он подвержен болезням и несчастным случаям» Один производит товары сомнительного качества, другому приходится покупать то, что есть в продаже. Один — образец эффективности, другой владеет лишь отсталой техникой расходования денег. Один имеет в своем распоряжении громадные финансовые средства/ другой, несмотря на существование системы продажи в рассрочку, страдает от глубокого экономического бессилия. Один вкладывает капитал в новейшую материальную технику, другой часто не в состоянии обеспечить себе элементарное человеческое существование, сохрапить свое человеческое достоинство. Один имеет возможность строить новые заводы в пригородах, другому ничего не остается, как пользоваться теми услугами, какие ему может предложить город, а они обычно неудовлетворительны. Несмотря на это, считается, что все плоды деятельности корпораций достаются именно потребителю. В реальной действительности потребитель уже давпо лишился своего суверенитета и приписываемой ему способности оказывать влияние на социальный и экономический строй. Развитие техники отстранило потребителя от сферы производства, и он уже давно утратил представление о значении собственности, а сама собственность до такой степени дематериализовалась, что этот термин потерял всякое содержание.
Крупные корпорации установили контроль над значительной частью экономики и общества. Фактически, по мере того как возрастала зависимость общества от корпорации, соответственно возрастала независимость последней. Директивы и решения корпораций обрели силу закона, коль скоро следование этому закону стало квинтэссенцией приспособляемости. Появились самозваные, ни перед кем не несущие ответственности поборники корпоративной организации. Какие бы действия ни предпринимали они в качестве менеджеров корпораций, их активность становилась средством утверждения их власти. И это как раз то, что требовалось менеджерам корпораций.

Newer Posts »