Другие нефтяные магнаты не отличаются такой сдержанностью в политической жизни. Г. Л. Хаит, чье состояние оценивается примерно в 500 млн. долл., организует многочисленные политические мероприятия правого толка, зачастую носящие бредовый характер. Хант подражает приемам Генри Форда и субсидирует радиопрограммы, распространяющие идеи из грязного арсенала провинциальной демагогии ку-клукс-клана. Дочерние фирмы Ханта финансируются целым рядом различных фондов, чьи подлинные цели еще не подвергались проверке Налогового управления. Хант весьма скуп на непосредственные взносы в фонды политических организаций, даже когда дело идет о республиканской партии, которая, по его представлениям, занимает недостаточно правые позиции. Однако, когда возникает хотя бы малейшая угроза действующим правилам о скидке на истощение недр, щедрость Ханта по отношению к противникам каких-либо перемен в этой области припимает значительные размеры. Философия Хапта выглядит как вариант «ничегонезнайства» XIX в., причем, согласпо современной ее версии, все президенты после Кулиджа — это отчаянные радикалы.
К политическому мировоззрению Ханта весьма близки были и политические представления Клинта Мэрчисона и Сида Ричардсона, также миллионеров-нефтяников из Техаса. Правда, их взгляды не отличались такими крайностями, но все же занимали правую сторону политического спектра. Мэрчисон и Ричардсон начали со скупки и продажи арендных прав на нефтеносные участки и к 30-м годам создали «Сазерн юнион гэс компани» и «Америкэн либерти ойл компапи», которые они впоследствии продали, получив при этом изрядную прибыль. Коммерческие интересы Мэрчисопа отличались большим разнообразием и распространялись на страхование, транспорт и банковское дело. Когда в 50-х годах Роберт Янг добивался поддержки его операции, ставившей целью отторгнуть от империи Вандербильта железную дорогу «Нью-Йорк сентрал», Мэрчисон и Ричардсон незамедлительно пришли ему на помощь. В 1962 г. 70-миллионный фонд Ричардсона израсходовал ничтожную сумму — 14 500 долл. Тем не менее Фонд позволил ему вытребовать скидку в 14% по ставкам максимального налогообложения. К этому сорту богачей принадлежал и Хью Рой Каллен, оставивший после своей смерти в 1957 г. наследство в 200 млн. долл. Он вошел в нефтяное дело в 1917 г., по оставался бизнесменом XIX в., выступая против «нового курса», профсоюзов, взаимных пошлин. Разумеется, скидка на истощение недр оказалась для него вполне приемлемой.
Противоположностью хантам и калленам может служить Эве-ретт Ли де Гольер, человек, который внес вклад в науку и заслужил титул «отца американской геофизики». Опытный геолог f инженер, де Гольер революционизировал технологию разведки нефти, применил научные методы определения параметров нефтяного купола. Хотя де Гольер и принадлежал к числу нефтяных магнатов, на его счету внушительный перечепь публикаций, он читал лекции в различных университетах и одно время занимал штатное место профессора геологии в Техасском университете. Если бы он не затрачивал столько времепи на научные-занятия, он мог бы быть даже еще более богатым человеком.
Однако к 60-м годам личные достижения уже не служили лейтмотивом американского бизнеса. Так, в сфере экономики теперь задавала тон безличная корпоративная организация. Корпорации предначертано было увеличивать свои размеры на пути1 приобретательства: подобно анаконде, заглатывала она другие-корпорации. Классическим американским методом построения индустриальной империи стало слияние. В Европе, где обычно применялась форма картеля, делались некоторые уступки в пользу сохранения самостоятельности отдельной корпорации. Но в США бизнесмены предпочитали скупать собственность своих соперников, забирая в свои руки как заводы, так и активы и сливая затем1 разнородные предприятия в новый, причудливый комплекс Метод слияния, приобретший характер некоего императива американского бизнеса, в значительной мере оказался возможным вследствие неэффективности антитрестовских законов. Эти законы достаточно действенные, когда дело касалось контроля над. такими рыхлыми образованиями, как торговые ассоциации, вплоть до 1950 г. не в состоянии были ставить какие-либо преграды процессу слияний. Но в 1950 году поправка к Акту Клейтона объявила не отвечающими закону те слияния, которые ведут к «существенному уменьшению конкуренции». Разумеется, юристу трудно точно определить, когда при образовании промышленного' объединения не сокращается конкуренция, что было продемонстрировано решением федерального судьи У. Дж. Лабая, который отверг предъявленные компаниям «Дюпон», «Дженерал моторе» и «Юнайтед Стейтс раббер» обвинения в нарушении антитрестовских законов. Этот выдающийся юрист среди прочих вынес и такое суждение, согласно которому не существовало доказательств того, что фирма «Дюпон» контролировала «Дженерал моторе», несмотря на то что время от времени она на собраниях акционеров располагала 51% голосов.
Первая большая волна слияний имела место в период 1898— 1904 гг. К числу факторов, вызвавших эту волну, относится стремительно расширявшийся рынок товаров массового производства который обрекал на окончательное уничтожение вековое господство ограниченных локальными рамками монополий и рынков. Когда монополии и рынки стали обретать национальные масштабы, торговец или промышленник меньшего калибра уже не мог рассчитывать сохранить ведущие позиции в своем округе по той простой причине, что он опирался лишь на преимущества локального характера. Этими новыми обстоятельствами он был обязан фантастическому удешевлению транспортных средств. Кроме того, технический прогресс неуклонно повышал соотношение между постоянным и переменным капиталом. Бизнесмен внезапно столкнулся с проблемой недогрузки производственных мощностей и чрезмерных издержек. Первым выходом из положения казалось объявление войны цен, рассчитанной на уничтожение конкурентов, однако такая война создавала лишь ситуацию, при которой развертывающаяся ожесточенная схватка грозила стереть с лица земли всех и каждого. В результате пришли к мысли, что идеальным правилом должен служить принцип «живи и давай жить другим». Некоторые считали, что еще лучше принцип «действовать воедино», ибо это полностью устранило бы страх перед тем, что какие-либо случайности вынудят снижать цены.
Яркой иллюстрацией характера тех сил, которые объединились в условиях первой волны слияний, служит «Юнайтед Стейтс 'Стил корпорейшн». После 1904 г. американская публика, давая выход своей традиционной враждебности к увеличению размеров корпораций, начала громко требовать раздробления трестов. Сами бизнесмены призывали временно приостановить формирование империи, причем не только чтобы переварить уже проглоченное, но и для того, чтобы собраться с силами перед ожидавшейся экономической бурей, которая действительно разразилась в 1907 г. Затем вспыхнула первая мировая война.

Представляется очевидным, что концентрация промышленности усиливается за счет таких слияний. Весьма консервативный экономист Джордж Стиглер однажды заметил, что ни одна сталелитейная компания не в состоянии была увеличить производственную мощность хотя бы на 4% путем привлечения новых покупателей ее продукции; отсюда следовало, что рост концентрации происходил главным образом в результате слияний, консолидации и скупки активов.
И все же, несмотря на тот факт, что в 60-х годах некоторые слияния были совершенно несуразными, правительство не обнаруживало желания воспрепятствовать этому процессу. Например, «Рэдио корпорейшн оф Америка» («РКА»), занимающая ведущее место в производстве оборудования средств связи и управляющая «Нэшнл бродкастинг компани», национальной радио-телевизионной компанией, приобрела контроль над агентством Гертца по прокату автомобилей, образовав таким образом необычайно странную комбинацию. Пользуясь бездеятельностью антитрестовского отдела министерства юстиции, бизнесмены к концу 60-х годов решили: осуществлять слияния, пока это им сходит с рук. В свою очередь министерство юстиции пришло к заключению, что в судебных преследованиях нет необходимости, поскольку, мол, достаточно Немезиде нахмуриться, и тотчас же планы нежелательных слияний будут отменены. Иллюстрацией этому служит задержка предполагавшегося слияния «ИТТ» с «Америкэп бродкастипг компа-ни» , вынудившая в результате «ИТТ» отступиться от сделки. В основном же дело выглядит так, будто цель антитрестовских мер заключается не в том, чтобы гарантировать «свободную конкуренцию», а в том, чтобы усиливать рост корпораций, направляя нападки па них в чисто формальные капалы. Отдельные слабые наскоки правительства лишь подчеркивают мощь громадных корпораций. Так антитрестовские законы превратились для американского бизнеса в пустой миф.
На деле антитрестовское законодательство никогда не препятствовало процессу укрупнения корпораций. Нет никаких доказательств того, что меры правительства когда-либо сколько-пибудь серьезно ограничивали концентрацию; напротив, несмотря на «озабоченность» правительства, монополия в самом широком смысле неизменно возрастала. Единственное, что можно сказать,— это то, что возбуждение судебного преследования или угроза возбудить такое преследование влияли лишь на форму, которую принимали слияния (покупка физической собственности а не акций или прямое слияние предприятий, а не их интеграция). На уровень цен, объем производства или политику пайма рабочей силы оказывалось очень мало влияния. Существовала несомненная тенденция к установлению контроля из одного центра независимо от форм такого контроля. Во многом это объяснялось юридической концепцией, лежавшей в основе антитрестовского законодательства; как правило, для обоснования вмешательства юстиции требовалось доказать наличие тайного сговора или близких к нему действий. На деле контроль над ценами и ограничение производства можно осуществлять и без фактического тайного сговора. Управление ценами, «увещевание», достижение взаимопонимания между соперничающими гигантами — все это представляло собой признанные общественные формы установление монополистического контроля, причем в подобных случаях буквально невозможно было выявить сговор в том определении, которое дает ему закон.
Попросту говоря, антитрестовское законодательство фактически оказалось несостоятельным. Закоп Шермапа был выхолощен его юридической интерпретацией, и к 1920 г. он стал вовсе бесполезным. Не лучшая судьба постигла и закоп Клейтона. В актив антитрестовского законодательства можно отнести лишь то, что оно преграждало путь откровенной монополии, так как титаны бизнеса почитали за высшую доблесть сохранить жизнь нескольким конкурентам.
В течение 60-х годов паиболее драматической особенностью процесса слияний оказался рост конгломератов — комбинаций фирм, действующих в самых различных отраслях. Термин этот заимствован в геологии, где им обозначается масса, состоящая из разнородных материалов. Некоторые критики сочли, что «те, кто управляют этой повой разновидностью корпорации, не ведают, что творят». Но по мере усиления выявившейся тепденции менеджеры стали говорить о «возникающих» конгломератах и «зрелых» конгломератах, как если бы медленный процесс геологических изменений вдруг резко ускорился. В действительности ничего нового в этой форме корпорации нет, ибо Эндрю Меллон применил ее задолго до того, как на Уолл-стрите стали говорить о конгломератах «Литтон индастриз» и «Линг-Темко-Воут».
Но конгломераты становились все крупнее, а слияния еще более многочисленными. Сталелитейные компании покупали телевизионные станции, кредитные фирмы поглощали предприятия, производящие компьютеры, железнодорожные компании приобретали фабрики готового платья, нефтехимические концерны покупали авиалинии, гостипичпые объединения присоединяли к себе вертолетные заводы. Слияния во все большей степени стали охватывать компании, не имевшие между собой ни экономической, ни какой-либо иной логической связи. По оценке Федеральной торговой комиссии, четыре пятых всех слияний в 1967 г. относилось к конгломератам. Комиссию встревожило то, что этот процесс может на деле привести к усилению концентрации; во всяком случае, создавалось впечатление, что образование конгломератов увеличивает экономическую мощь корпораций. Сомнительно, чтобы рост подобного рода компаний отражал тенденцию к совершенствованию продукции, в нем, скорее, нашла воплощение тяга к строительству экономических империй. Жажда. приобретательства влекла за собой залезание в долги или выпуск новых ценных бумаг с целью получить возможпость скупать другие корпорации. Естественно, что такого рода операции делали конгломераты любимчиками Уолл-стрита.
Одним из самых красочных явился конгломерат, который сконструировал так и не окончивший среднюю школу Джеймс Дж. Линг, пачавший с небольшой электротехнической компании и построивший империю — «Линг-Темко-Воут» — стоимостью свыше 2 млрд. долл. Его фирма «Линг электронике», появившаяся на свет с помощью одного далласского банкира, в 1960 г. приобрела «Темко электронике энд миссайлз», «Алтек» и несколько других фирм. В следующем году Линг взял ссуду в 10 млп. долл. и прибавил к своим владениям «Чане воут» — авиа- и ракетостроительную компанию с активами в 195 млн. долл. В 1967 г. к этому объединению был присоединен другой конгломерат, «Грейт Америка», контролировавший ряд страховых компаний, авиалинию и банк. В общем, после приобретения «Чане воут» Линг осуществил свыше тридцати слияний. Технически операция производилась всякий раз одним и тем же методом: на заимствованные наличные покупался контрольный пакет акций, затем следовал обмен выпущенных в обращение акций фирмы-жертвы на ценные бумаги «Линг-Темко-Воут». После этого большая часть долга зачислялась на счет новой дочерней компании. Линг ведет такой же широкий образ жизни, как и любой техасский пефте-промышленник, дом его похож на придорожный мотель, и стоимость его оценивается в 1500 тыс. долл.

«Нортуэст индастриз», возглавляемая Беном Хейнемэном, в 1956 г. захватила железную дорогу «Чикаго энд нортуэстерн» и не только обеспечила движение поездов строго по графику, по и сумела превратить угасающую магистраль в предприятие, фактически приносящее прибыль. В 1967 г. «Чикаго энд нортуэстерн» стала холдинговой компанией, затем она слилась с небольшим конгломератом «Филадельфия энд Рединг корпорейшн». Однажды в 1968 г. Хейнемэн уже пытался захватить фирму «Гудрич», по его постигла неудача. Затем, в январе 1969 г., завязалось решающее сражение. 20 января Хейнемэн выступил с предложением купить все до единой выпущенные акции компании «Гудрич». Последняя публично охарактеризовала это предложение как «безрассудное», но в то же время негласно сменила свое руководство. «Нортуэст» располагала 5% акций фирмы «Гудрич», а связанная с «Нортуэст» компания «Лев тиатерз» — еще 2,5%.
В ответ на атаку «Нортуэст» «Гудрич» мобилизовала себе в помощь три юридические фирмы, двух экспертов по обработке общественного мнения, два инвестиционных банка и одного специалиста-бухгалтера, которые подготовили материалы, в самом радужном свете рисующие перспективы компании; затем эти материалы направили держателям акций «Гудрич». С фирмой «Галф ойл» была заключена сделка о приобретении части ее предприятий с оплатой акциями «Гудрич», в результате чего 5% этих акций оказалось в сейфе «Галф ойл». В марте «Гудрич» купила «Мотор фрайт корпорейшн», уплатив за нее 55 тыс. своих акций, что также сократило вес пакета акций, которым располагала «Нортуэст». Кроме того, «Гудрич», ссылаясь на то, что маршруты «Мотор фрайт» пролегали параллельно железной дороге «Чикаго энд нортуэстерн», пригрозила, что любое насильственное слияние потребует утверждения комиссии по междуштатной торговле. В качестве последней оборонительной меры были объявлены внезапные выборы совета директоров с тем, чтобы, даже в случае, если фирме «Нортуэст» удастся приобрести большинство акций «Гудрич», она все равно не могла бы захватить контроль над ней до 1971 г. Затем последовал обстрел компании «Нортуэст» министерством юстиции, и, хотя конгломерат сумел отразить антитрестовские атаки, курс его акций начал скользить вниз. Курс акций «Гудрич» также стал падать, но «Норту-эст» уже растеряла свой заряд. Более того, она не могла сбыть акции «Гудрич», не понеся при этом значительные убытки, так как январское предложение базировалось па конъюнктуре 60-х годов, тогда как теперь уже курс акций оказался па уровне 30-х годов. Старого пошиба менеджеры во всей стране могли спать более спокойно.
У «Линг-Темко-Воут» также были свои трудные проблемы. Доходы в 1969 г. оказались ниже ожидавшихся. Вину за это компания приписала стачке на предприятиях «Джонс энд Лафлин», которая завершилась тем, что арбитр предписал ввести более высокую, чем предполагали, шкалу поощрительных доплат. Другие филиалы испытывали трудности с сырьем, у компапии «Брэниф эйруэйз» был излишний персонал, проценты по краткосрочной задолженности оказались непомерно высокими, а антитрестовские иски понижали курс долговых обязательств «Джоне энд Лафлин». Для «Линг-Темко-Воут» все это озпачало необходимость перераспределения средств или реорганизации с целью произвести перестановку управленческого персонала своих филиалов, а также изыскать способы сэкономить на налогах. Во всяком случае, «Линг-Темко-Воут» еще предстояло предстать перед судом по иску за нарушение антитрестовских законов, и нельзя было исключить возможность вынесения судебного определения, призпающе-го конгломерат угрозой для свободной конкуренции.
Еще более неприятным было то обстоятельство, что акции конгломератов получали чувствительные щелчки на фондовой бирже. К середине 1970 г. их очарование померкло и копгломера-ты уже не казались «высшей формой созидательного капитализма». Обнаружилось, что они не более эффективны, чем другие корпорации, что доходы на одну акцию не столь высоки, как ожидалось, и что рост их не беспределен. В самом деле, налицо был лишь тот факт, что конгломераты поглощали все повые и новые фирмы и становились все крупнее. Но обещанные прибыли не материализовались, исключение в этом смысле составили лишь несколько компаний, которыми действительно хорошо управляли. Хотя брокеры Уолл-стрита настойчиво навязывали акции конгломератов легковерному рынку, внезапное открытие, что конгломераты производят больше шума, чем прибыли, вызвало несколько весьма болезненных резких падепий курсов акций. Особенно приводила в замешательство параллель с 20-ми годами.
Корпорации приобрели также транснациональный характер. Американские фирмы построили за пределами своей страпы предприятия обрабатывающей промышленности и начали играть значительную роль в экономической жизни соответствующих стран.
При этом не только возникла необходимость в установлении определенных связей с другими правительствами, но и правительству Соединенных Штатов в его внутренней политике стало труднее оказывать влияние на подобные корпорации. К ним относятся «Интернэшнл бизнес машинз» («ИБМ»), выпускающая три четверти всех компьютеров в мире, «Стандард ойл оф Нью-Джерси», «Дженерал моторе», «Форд» и «Алюминиум компани оф Америка» («АЛКОА»). Один авторитетный специалист пришел к заключению, что к концу нынешнего столетия в мировом хозяйстве-установится господство двухсот крупных корпораций, на долю которых придется преобладающая часть мирового промышленного производства. Совокупный объем инвестиций всех транснациональных компаний, базирующихся как в США, так и за их пределами, возрос с 15 млрд. долл. в 1940 г. до 100 млрд. долл. четверть века спустя.

Для некоторых компаний заграничные инвестиции приобрели даже более важное значение, чем деятельность внутри страны. Например, в 1962 г. 52% всех продаж «Зингер сьюинг машин компани» приходилось на зарубежные рынки, а 65% ее собственности размещалось в других странах. На долю заграничных филиалов компании «Колгейт-Палмолив» падало 54% всего ее сбыта, а для «Стандард ойл» Европа стала более важным рынком, чем США. Возникли опасения, что этот процесс может нарушить платежный баланс, несмотря па приток в страну дивидендов, и что огромный объем сделок, совершаемых внутри транснациональных компаний, окажется вне контроля, который правительство пожелало бы осуществлять посредством валютной или бюджетной политики. Когда «Дженерал моторе» решила прекратить поставки производимых ею в Австралии автомобилей на японский рынок и заменить их ввозом в Японию продукции своих заводов в Калифорнии, Австралия столкнулась с ситуацией, при которой опа лишилась возможности погашать импорт товаров из Японии экспортом туда автомобилей. Точно так же, если «Форд» и «Дженерал моторе» примут в Детройте решение сократить ввоз в США автомашин либо из ФРГ, либо из Англии, это вполне может вызвать возмущение этих стран. Более того, многие государства обнаруживают, что .огромная мощь и гибкость транснациональных корпораций способны нарушить экономические планы тех стран, па территории которых она действуют. В целях самозащиты иностранные государства вынуждены устанавливать коптроль (с помощью таких инструментов, как «Общий рынок») над инвестиционными планами и передвижением капиталов международных корпораций. Некоторые фирмы, центры которых находятся в США, полагают, что укомплектование заграничных филиалов местным персоналом ослабит враждебное к ним отношение. Но это отнюдь не приводит к уменьшению влияпия филиалов на экономику страны, где они действуют.
Внутри Соединенных Штатов власть корпораций зачастую осуществлялась путем контроля над ценами. Большинство крупных отраслей промышленности уже давно превратилось в олигополистические, т. е. в такие, где господствует лишь несколько компаний. Жесткая структура цеп, введенная олиго-полиями, несла с собой ущерб интересам потребителя. Примером может служить фармацевтическая промышленность, которую подверг тщательному изучению покойный сенатор Эстес Кефовер. Реклама лекарств строилась на том принципе, чтобы привлекать внимание не к ценам на них, а главным образом к броским фабричным наименованиям, хотя издавна известно, что патентованные препараты значительно дешевле, если их продают под родовыми или химическими названиями. Сенатское расследование вскрыло, что производные кортизоны, применяемые при лечении артрита, в десять раз дороже, если их продают под фабричной маркой, а не под родовыми наименованиями. Таблетка, себестоимость которой 1,5 цента, продавалась пациентам за 30 центов — скачок в двадцать раз. Фармацевтические компании в свое оправдание указывали на то, что цена эта все же меньше, чем стоимость молочного коктейля. Кроме того, по их словам, они несут весьма обременительные расходы на внедрение новых препаратов и рекламу; в одпой фирме эти издержки составляли 32,5% от объема продаж. В тех же случаях, когда лекарство охраняется патентом, его цена для потребителя резко подскакивает. Фармацевтические компании подстрекали врачей выписывать больным рецепты лишь на препараты с фабричным названием, распространяемые через «уполномоченных», — такую кличку теперь в этой отрасли присвоили коммивояжерам. Хотя цена какого-либо лекарства может не превышать стоимости леденца, для стариков, живущих на скудную пенсию, три таблетки в день равняются уже стоимости дорогого лакомства. Себестоимость производства антидиабетического препарата составляла 13 долл. 11 центов за тысячу таблеток, аптекарь платил за них 83 долл. 40 центов, пациенту же они обходились уже в 139 долл. Отпускная цена потребителю, таким образом, более чем в 10 раз превысила себестоимость. Поскольку это патентованный препарат, пациенту ничего другого не оставалось делать, как раскошелиться. Сенатор Кефовер установил, что иностранные лекарства стоят значительно дешевле. При такой структуре цен в США норма прибыли достигала астрономических размеров. Из опубликованного журналом «Форчуп» перечня пятисот крупнейших промышленных компаний видно, что норма прибыли на инвестированный капитал составляет для фармацевтических фирм 38% при средней для всех приведенных в перечне пятисот компаний в 9,5%.
В то же время фирмы других отраслей промышленности добивались от правительства субсидий, тем самым показывая, что бизнесмены отнюдь не гнушаются выпрашивать правительственную помощь. Ярким тому примером служило торговое судостроение и судоходство — отрасль, которая строит, эксплуатирует и комплектует персоналом корабли, плавающие под американским флагом. В послевоеппый период правительственные субсидии этой отрасли составляли в среднем 400 млн. долл. в год. С тех пор как в 1936 г. был принят действующий ныне закон о субсидиях, общая сумма предоставленной торговому флоту помощи достигла 4 млрд. долл. Тем не менее, как образно заметил один писатель, страпе достался лишь корабль с течью, так как фактически американские суда оказались не в состоянии конкурировать с кораблями других стран. Доля иностранных грузов, перевозимых в трюмах американских судов, резко сократилась — с 68% в 1945 г. до 7% в 1963 г. Еще в 30-х годах расследователи из конгресса доказали, что система субсидий попросту способствует сохранению неэффективности и насаждаемой корпорациями коррупции. Когда возникла необходимость обеспечить перевозки в связи с войной во Вьетнаме, правительству пришлось, несмотря на огромные суммы субсидий, предоставленных торговому флоту, снова вводить в строй старые суда, давно поставленные на консервацию. Почему же мирились с таким положением? Объяснением этому служит большое политическое влияние и энергичная деятельность лоббистов этой отрасли, часто выступавших вкупе с профсоюзами.

С течением времени становилось все очевиднее, что корпорация превратилась в систему частного правительства, иерархическая структура которого сильно напоминает структуру тоталитарного государства. Не имея конституционных основ, многие корпорации оказались на грани беззакония. Их экономическая власть и могущество, как и мощь страны, сосредоточились в руках нескольких тысяч лиц, возглавлявших бюрократический аппарат корпораций. В самом деле, если сопоставить размеры доходов крупнейших корпораций Соединенных Штатов с поступлениями федерального правительства и властей штатов, то примерно восемь частных корпораций следуют непосредственно за федеральным правительством и опережают любой из пятидесяти штатов.
В последние годы сравнительно малочисленная олигархия из людей одного и того же круга, имеющих дело исключительно друг с другом и не связанных между собой никакими отношениями собственности, стала играть в корпорации роль подлинного центра власти. Отсюда ясно, сколь тщетна выраженная некоторыми защитниками корпораций надежда на то, что корпорацию можно «конституционализировать» с тем, чтобы она была послушной желаниям своих «членов», держателей акций. В действительности же теперь даже технически трудно надлежащим образом реализо-вывать право голоса акционеров корпораций. «Нэшнл сити бэнк» однажды перечислил пятьдесят шесть крупных корпораций с числом акционеров свыше 50 тыс. в каждой и двадцать семь с числом акционеров более 100 тыс. Применение в подобных условиях демократии в общепринятом значении этого слова попросту привело бы к хаосу. Такое рассеяние акций среди множества лиц само по себе исключает возможность управления в обычпом его смысле. Даже те 5 или 6% акционеров, которые держат в своих руках основную массу выпущеппых в обращепие акций, представляют собой слишком многочисленную группу, чтобы эффективно управлять корпорациями, ибо она все же насчитывает свыше 1 млн. человек. Следовательно, несмотря па некоторую концентрацию собственности на акции, масштабы ее рассеяния все еще таковы, что порождают пассивные настроения. Так, большинство владельцев акций настолько озабочены движением курсов акций на бирже, что уже не в состоянии проявлять подлинный интерес к управлению корпорацией.
Пассивная роль держателей акций привела к тому, что контроль оказался в руках корпуса менеджеров. Имели место случаи создания механизма для осуществления более непосредственного контроля со стороны акционеров, как, например, пенсионный план «Сирз, Роубак энд компани». Аналогичные меры по предоставлению права голоса будущим пенсионерам в компаниях «Стандард ойл», «Юнион карбайд» или «Селаниз корпорейшн» также не ослабили постояпный контроль менеджеров этих корпораций, так как, для того чтобы здесь произошли настоящие перемены, потребовалось бы достижение некоего единства цели и образование какого-то блока голосующих. Вероятность такого хода событий очень мала.
Видный экономист Роберт А. Гордон однажды доказал, что в крупнейших нефинансовых предприятиях владение большей частью собственности является наименее часто встречающейся формой контроля. У более половины обследованных им компаний самым типичным был контроль, основанный па владении малой долей собственности, а в 34% случаев рассеяние собственности на акции было столь велико, что менеджерский аппарат корпораций мог свободно действовать, как ему заблагорассудится.
Могло ли приобретение все большего количества обыкновенных акций финансовыми посредниками — банками, страховыми компаниями, инвестиционными трестами, взаимными фондами, пенсионными фондами — привести к образованию повой разновидности финансового капитализма? В действительности этого ожидать не следовало. Правда, большая часть из примерно 30 млрд. долл. акционерного капитала этих учреждений была сосредоточена в нескольких сотнях пакетов акций. Подобпого рода инвестиции преследовали цель обеспечить надежность вложения капитала и высокий доход с него. Почти во всех случаях те, кто возглавлял эти учреждения, без колебапий передали свои прерогативы ответственным менеджерам. Если им не нравилось то, как менеджеры вели дела фирмы, они попросту продавали свои акции на бирже. Это в гораздо большей степени страшило совет директоров, нежели угроза столкновения из-за прерогатив управления фирмой.
Разумеется, менеджеры часто являются также владельцами акций их собственных корпораций, однако данные Гордона показывают, что все члены обследованных им советов директоров плюс все ответственные чины корпораций владели лишь 2% имеющих право голоса акций своих фирм. Лишь в 20% обследованных компаний управленческий персонал располагал более чем 10% голосующих акций. Отсюда не следует, что этот персонал не-был материально заинтересован в деятельности своих корпораций, поскольку 1% выпущенных в обращение акций на сумму 200 млн. долл. составляет 2 млн. долл., а если они приносят дивиденд в 5 %, то в год это составляет чистыми 100 тыс. долл. Мепед-жер действительно лично заинтересован в финансовых успехах своей организации, хотя оп и не принадлежит к числу ее «владельцев». Поэтому у него есть все основания одобрять контроль, установленный корпорацией; когда же другие держатели акций пытаются протестовать против такого контроля, он склонен рассматривать их действия как подлежащий подавлению крестьянский мятеж.
Такой оказалась подлинная сущность корпораций: иллюзорная собственность, операции по доверенности и централизация власти. Теперь у нас управляемая экономика, при которой коренной вопрос заключается в следующем: во имя кого осуществляется это управление? Совершенно очевидно, что не во имя тех, кто подвластен верховному правителю. Его правление привело лишь к возникновению системы приказов и внутрифирменных санкций, породившей свод тщательно разработанных правил оперативной деятельности корпораций. В результате олигархи сумели лишить массу держателей акций реальных прав и обрели возможность, если им не противодействует равповсликая сила в лице профсоюза или правительственного ведомства, напосить ущерб интересам рабочих, поставщиков и покупателей. А такое противодействие им оказывается далеко не всегда, часто оно наблюдается, как это произошло в случае со сговором электротехнических компаний, лишь после того, как вред уже причинен.
Губительная власть корпорации наиболее четко проявилась в ее отношениях с потребителем и его семьей. Здесь способность к противодействию полностью отсутствует. Здесь производитель и потребитель явно оказались в положении неравных антагонистов. Один обладает неограниченными экономическими возможностями, другой практически бессилен что-либо предпринять в свою защиту, его существование полностью зависит от продажи его рабочей силы, он подвержен болезням и несчастным случаям» Один производит товары сомнительного качества, другому приходится покупать то, что есть в продаже. Один — образец эффективности, другой владеет лишь отсталой техникой расходования денег. Один имеет в своем распоряжении громадные финансовые средства/ другой, несмотря на существование системы продажи в рассрочку, страдает от глубокого экономического бессилия. Один вкладывает капитал в новейшую материальную технику, другой часто не в состоянии обеспечить себе элементарное человеческое существование, сохрапить свое человеческое достоинство. Один имеет возможность строить новые заводы в пригородах, другому ничего не остается, как пользоваться теми услугами, какие ему может предложить город, а они обычно неудовлетворительны. Несмотря на это, считается, что все плоды деятельности корпораций достаются именно потребителю. В реальной действительности потребитель уже давпо лишился своего суверенитета и приписываемой ему способности оказывать влияние на социальный и экономический строй. Развитие техники отстранило потребителя от сферы производства, и он уже давно утратил представление о значении собственности, а сама собственность до такой степени дематериализовалась, что этот термин потерял всякое содержание.
Крупные корпорации установили контроль над значительной частью экономики и общества. Фактически, по мере того как возрастала зависимость общества от корпорации, соответственно возрастала независимость последней. Директивы и решения корпораций обрели силу закона, коль скоро следование этому закону стало квинтэссенцией приспособляемости. Появились самозваные, ни перед кем не несущие ответственности поборники корпоративной организации. Какие бы действия ни предпринимали они в качестве менеджеров корпораций, их активность становилась средством утверждения их власти. И это как раз то, что требовалось менеджерам корпораций.

Другим изобретением, приобретшим в наши дни огромное значение, явился рожденный в годы войны компьютер. Его исторпя восходит к работам Ховарда Эйкена, который, будучи студентом выпускного курса Гарвардского университета, попытался в 1937 г. сконструировать машину, способную решать многочленные задачи. Обрадовавшись возможности оказать поддержку такой работе, «Интернэшнл бизнес машинз корпорейшн» («ИБМ») выделила для этого бригаду из четырех способных инженеров, и в результате в 1944 г. увидела свет «Марк I» — автоматическая вычислительная машина с централизованным управлением последовательными операциями. «Марк I» представляла собой электромеханическую машину, имеющую свыше 760 тыс. деталей, в том числе великое множество переключателей, шестеренок, реле, кнопок и 500 миль проводов. Она была полностью автоматизированной и могла выполнять указания, вводимые в нее программистом. Она имела блок ввода информации, в котором применялась перфорированная бумажная лента, блок памяти, арифметический блок, приборы управления и устройство выдачи информации, т.е. компоненты, которые можно увидеть сегодня во всех цифровых компьютерах. Но его быстродействие было еще незначительным: сложение и вычитание занимали одну треть секунды, на умножение уходило пять секунд, на деление — шестнадцать секунд, а на вычисление логарифма с десятичной дробью в двадцать цифр требовалось затратить недопустимую уйму времени в полторы минуты.
Примерно за год до того, как было завершено строительство «Марка I», ученые Пенсильванского университета начали конструировать электронный компьютер, которому суждено было превратить предшествовавшую ему машину в такое же архаичное сооружение, как водяное колесо. Отказавшись от телефонных реле и других электромеханических компонентов, Дж. П. Эккерт и Джон Мочли скомпоновали восемнадцать тысяч вакуумных трубок и связанные с ними детали, которые оказались способными выполнять такие же коммутационные и контурные операции, как и «Марк I», но в одну миллионную долю секунды. Их машина, получившая наименование «ЭНИАК» (электронный цифровой интегратор и вычислитель), умела выполнять пять тысяч операций на сложение в одну секунду. Этот прибор, законченный в 1945 г., был использован для решения очень важной военной задачи — составления баллистических таблиц траекторий снарядов. Однако и эта машина обладала серьезными недостатками. Объем ее памяти был мал, на участках ввода и вывода данных возникали заторы из-за высокого быстродействия ее арифметического блока, а схема была такова, что каждую задачу требовалось многократно пропускать через машину и это порождало досадные задержки. Стало очевидным, что необходимо сконструировать нечто совершенно новое и принципиально отличное от «ЭНИАК».
Однажды в 1944 г. участник пенсильванской группы Герман Голдстайн встретился с известным математиком Джоном фон Нейманом, который разрабатывал вычислительные методы решения некоторых частных дифференциальных уравнений, связанных с проблемой атомной бомбы, и рассказал ему, чем занимаются Эккерт, Мочли и он сам. Нейман сразу же включился в работу пенсильванской группы, в результате чего возникло плодотворное сотрудничество, приведшее к созданию машины «ЭДВАК» (электронный дискретный переменный автоматический вычислитель). Нейман твердо уверовал в практическую применимость компьютеров, особенно для цифровых методов решения задач, которые до этого считались недоступными ученым. Главные новшества, осуществленные в приборе «ЭДВАК», который завершили лишь в 1952 г., состояли в использовании двоичной системы исчисления, большего объема памяти или запоминающего устройства и встроенного в самой машине механизма выдачи команд. Основные операции теперь составляли часть самой схемы, удалось избежать нудного процесса многократного включения и выключения блоков для решения каждой новой задачи.

Уотсон происходит из шотландско-ирландской семьи, переселившейся в Соединенные Штаты в 40-х годах прошлого столетия; родился он в штате Нью-Йорк в 1874 г. Свою карьеру в бизнесе он начал в раннем возрасте, продавая фисгармонии и фортепьяно в сельских районах на севере штата Нью-Йорк, позднее он перекинулся в Буффало, где пытался пробовать свои силы в торговле разными другими предметами. Понадобился этот опыт, чтобы развить его прирожденную способность убеждать людей в том, что товары сомнительного качества все же следует приобрести. В дальнейшем Уотсон поступил на работу в «Нэшнл кэш реджи-стер компани», или «Кэш» , и стал ее самым удачливым коммивояжером. Он делал такие успехи, что глава фирмы «Кэш» Джон X. Паттерсон возложил на него задачу запугивать конкурирующие фирмы. Паттерсон был исполнен решимости создать монополию в производстве кассовых аппаратов, и он неуклонно приближался к этой цели, изводя конкурентов судебными исками до тех пор, пока они не сдавались. Уотсон охотно помогал этому сомнительного свойства предприятию и постепенно захватил для Паттерсона рынок подержапных кассовых аппаратов.
Хотя Уотсону пришлось прослужить у Паттерсона свыше десяти лет, он никогда не ладил с этим промышленным пиратом. Отношение Паттерсона к своим подчиненным носило странный характер, он явно испытывал ревность к наиболее удачливым из них, и однажды Уотсон обнаружил дверь своего кабинета закрытой на замок. Однако оп не был уволен, к 1910 г. его даже повысили в должности и назначили генеральным управляющим. Но неприятности назревали: в 1912 г. Паттерсону, Уотсону и нескольким другим руководящим служащим компании предъявили обвинение в преступном сговоре с целью нарушить антитрестовские законы, и, как это ни поразительно, их действительно признали виновными. Подобно некоторым промышленпи-кам более поздних времен, Паттерсоп, хотя и сам пребывал на скамье подсудимых, обрушил свой гнев на Уотсона и уволил его. Слишком хорошо тот делал свое дело.
Оказавшись без работы, Уотсон направился к Флинту, речь которого слышал однажды в Торговой палате. В компанию «Компьютер тэбьюлейтинг рекординг» его приняли и установили жалованье 25 тыс. долл. в год плюс доля з прибылях. В этой фирме Уотсон трудился в течение десяти лет, с 1914 по 1924 г., являя собою воплощение типичного бизнесмена — человека в сером фланелевом костюме. Тем временем он завел знакомство с Джорджем Ф. Джонсоном из обувной фирмы «Эндикотт — Джонсон», у которого перенял приемы индустриального патернализма. В компании «Компьютер тэбьюлейтипг рекординг» он отвечал за организацию сбытового аппарата и выполнял свои обязанности с евангельским рвением. Для создания надлежащей духовной атмосферы сочинялись специальные псалмы, от служащих требовали должным образом ценить усилия управляющих. Но когда разразился кризис 1921 г., многие предапные служащие были уволены.
В 1924 г. Уотсон стал главой «Компьютер тэбьюлейтинг рекординг» и незамедлительно сменил название фирмы на «ИБМ». Этот шаг отражал решимость преобразовать компанию согласно его собственным представлениям, что ему блестяще удалось. Объем продаж увеличился, а курс акций компапии начал резко повышаться. Теперь уже не было другого босса в «ИБМ», кроме Уотсона; всякий, чье мнение расходилось с его взглядами, совершал грехопадение, «нечто вроде побуждения к плотским утехам в молитвенном доме». Был лишь одип-едипственный пастырь, и его пастве надлежало следовать за ним, оглашая мир песней:
С мистером Уотсоном во главе Будем достигать все новых высот И завоюем нашей «ИБМ» Во всем мире авторитет.
Во всех конторских помещениях компании и на всех рабочих столах стал появляться плакат с единственным словом: «Думай!».Случалось, какой-нибудь шутник заменит в этом слове букву или повесит плакат в уборной, дописав после слова «думай» еще слово «одновременно». До второй мировой войны персонал служащих состоял исключительно из мужчин, принадлежащих к кругу, обозначаемому «WASP» , так как считалось, что евреи, католики, негры и женщины не способны с надлежащими модуляциями в голосе повторять мудрые изречения хозяина. Лишь после войны отдельные научно-исследовательские центры «ИБМ» иногда уже можпо было обзывать «израильским Западом». Но строгая дисциплина и организационная мистика неизменно сохранялись.

Техника продажи компьютеров мало отличается от приемов сбыта других видов промышленного оборудования. Единственное, что при этом требуется доказать,— это способность компьютера снизить издержки производства, несмотря на высокие первоначальные затраты. Рекламные объявления электронных фирм вопрошают: «Каковы затраты на выполнение рутинной канцелярской работы? Сколько человек занято на этих работах?» Далее, делается прозрачный намек на то, что численность персонала даже в канцеляриях можно сократить. Продавец может предварительно провести тщательное обследование постановки дела у перспективного клиента, прежде чем предложить ему приобрести компьютер. Продающей фирме предварительные обследования могут обходиться весьма дорого, но они составляют органический элемент процесса продажи компьютера или сдачи его в аренду. Фирмы часто предпочитают сдавать свои компьютеры в аренду, поскольку такая форма сделки с клиентом позволяет выкачать из него больше денег. Например, Генеральная бухгалтерия правительства вынуждена была обратить внимание министерства авиации па то, что оно может сэкономить 1800 долл., если приобретет в собственность некоторые устройства по обработке данных вместо того, чтобы пользоваться ими на правах аренды. Самые крупные компании вроде «ИБМ» готовят из своих продавцов специа-.листов по обработке данных в одной или нескольких важнейших отраслях, в результате они теперь уже не просто старомодные коммивояжеры, а «инженеры-продавцы». Не оставлено без внимания и стремление придерживаться моды: машины можно выпускать окрашенными в различные цвета; покупатель вправе выбирать между ярко-золотистым и темно-коричпевым, цветом морского прибоя и цветом морской волны, ярко-голубым и серо-стальным. Предоставляется также выбор системы освещения. Чтобы вся обстановка выглядела сверхшикарно, продавец может снабдить клиента целым списком «скоординированных» с выбранным цветом декоративных идей для интерьера — специальных флюоресцентных ламп, покрытия пола, особых столов, телефонов и корзипок для бумаг.
Однако над «ИБМ» явно сгущались тучи по мере того, как она попадала под обстрел с разпых сторон. «Коптрол дэйта», превратившаяся к 1968 г. в крупного конкурента, стала преследовать «ИБМ», используя антитрестовские законы, обвиняя ее в том, чта она применяет монополистическую практику и нарушает закон Шермана. За этим судебным иском последовал другой, возбужденный фирмой «Дэйта просессинг файнэишл эпд джеперал», которая просила суд расчленить обширные владения «ИБМ». В свою очередь и правительство, начав расследование деятельности гигантской корпорации, на склоне дней администрации Джонсона уже стало подумывать о предъявлении ей иска за нарушение антитрестовских законов. Могущество «ИБМ» достигло таких размеров, что пакет акций, приобретенный в 1914 г. за 2700 долл.г к 1968 г. стоил примерпо 18 млн. долл. Но едва ли шквал антитрестовских мер способен был причинить компании сколько-нибудь значительный ущерб, она испытала бы лишь легкое неудобство; теперь «ИБМ» казалась неуязвимой.
Когда Дуайт Д. Эйзенхауэр в январе 1961 г. покидал Белый дом, он в своем прощальном обращении к стране предостерег против растущего влияния «военно-промышленного комплекса». Хотя эту речь написал Малколм Муз, впоследствии президент университета штата Минпесота, уже сам факт, что она оказалась для президента США приемлемой, говорит сам за себя. Вот что сказал Эйзенхауэр:
«Соединение огромного военного истэблишмента с громадной военной индустрией представляет собой новое явление в американской истории... мы обязаны осозпать его грозпые последствия,, (и) мы должны принять меры против того, чтобы военно-промышленный комплекс, намеренно или непреднамеренно, приобрел влияние недопустимых масштабов. Возможность катастрофического усиления власти в руках тех, кому она не должна принадлежать, существует и впредь будет существовать». Предостережение оказалось вполне своевременным, ибо, как и предсказывал, покидая свой пост, президент, военно-промышленный комплекс вскоре разросся до таких размеров, которые позволяли: ему осуществлять такую власть, какой опасался Эйзенхауэр.

Однако союз между милитаристами и бизнесом обнаружился гораздо раньше. Их связи стали особенно заметными в годы первой мировой войны, когда индустриализация экономики достигла такого высокого уровня, который создавал благодатную почву для развития этих связей. Возникшая тогда потребность в максимальном развертывании военного производства привела к ослаблению действия антитрестовских законов и к смягчению враждебного отношения к бизнесу, проявлявшегося в предвоенные годы. Некоторые представители мира бизнеса продемонстрировали, казалось бы, бескорыстный патриотизм, заняв важные посты с символическим годовым жалованьем в один доллар с целью помочь правительству одержать победу в войне. На том основании, что бизнес может обеспечить все, чего требует война, был образован Совет национальной обороны; более того, корпорации стремились доказать, что в чрезвычайной для страны обстановке они в состоянии править делами без вмешательства извне. Тем не менее часто случалось, что люди, занимавшие посты с годовым окладом в один доллар, принимали меры к тому, чтобы военные контракты передавались именно их фирмам или фирмам их коллег; возникла угроза, что бизнес поведет себя так же, как и во времена прежних войн. В конце концов конгресс наложил ограничения на такую практику распределения контрактов, приняв закон Левера. Однако даже уважаемым членам Бюро военной промышленности часто трудно было различить границу между государственными интересами и частными. И лишь в 1918 г. правительство решило избегать назначения в это Бюро потенциально недобросовестных бизнесменов. Тем не менее значительная часть военных поставок фактически оставалась под контролем представителей бизнеса, и только наступление Дня перемирия сокрыло от мира грозящий хаос.
В настоящее время параллель с военными поставками периода первой мировой войны вполне уместна и подтверждает справедливость предостережения, сделанного Эйзенхауэром. Вооруженные силы находят множество аргументов, чтобы требовать увеличения ассигнований, хотя заказываемое ими новое снаряжение часто следовало, с чисто технической точки зрения, тут же зачислить в устаревшее. Корпорации, способные поставлять государству секретную технику, обнаружили великолепную возможность обеспечивать себе постоянные прибыли, используя готовность правительства финансировать их «научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы».
В 1948 г. военный бюджет сократился до разумного уровня, примерно в 12 млрд. долл. Война в Корее привела к увеличению расходов на военные цели до 50 с лишним млрд. долл. Вопреки попыткам президента Эйзенхауэра, а позднее и министра обороны Роберта Макнамары удерживать процесс в рамках рационального, по-видимому, не существовало способов приостановить резкий? рост военных расходов. Затем, с развертыванием вьетнамской войны, их сумма достигла почти 80 млрд. долл. в год. Только за 1950—1959 гг. на военные цели было израсходовано, по имеющимся оценкам, 228 млрд. долл. В 1967 финансовом году половина военного бюджета, или 39 млрд. долл., была направлена на финансирование генеральных военных контрактов; именно это составляло основу формирования и укрепления воеппо-промыш-ленного комплекса. Половина указанной суммы пришлась на долю примерно тридцати четырех фирм, в том числе «Макдоинелл Дуглас корпорейшн», «Дженерал дайнэмикс», «Дженерал электрик», «Юнайтед эйркрафт», «АТТ», «Дженерал моторе», «Вестин-гауз», «Линг-Темко-Воут», «Рэйтеон», «Бендикс» и «ИТТ». Годовое жалованье личного состава вооруженных сил США превысило 17 млрд. долл. Более трех четвертей округов по выборам в конгресс имели на своей территории одно или несколько военных предприятий. Вся страна оказалась материально заинтересованной в том организме, который принял характер государства военных контрактов.
К концу 60-х годов примерно 22 тыс. генеральных подрядчиков и 100 тыс. субподрядчиков занимались главным образом выполнением военных заказов; свыше 75 отраслей можно было отнести к разряду работающих в основном на министерство обороны; более 50% доходов авиастроительных и судостроительных фирм поступало от правительственных заказов; около 5300 больших и малых городов жили за счет по меньшей мере одного-военного завода, работавшего на Пентагон. Военные ведомства содержали на территории страны около 5500 баз и лагерей,, а также 9 арсеналов, в которых было занято 57 тыс. рабочих. Кормушка оказалась достаточно большой, чтобы каждый мог сытно есть.
Тем не менее некоторые конгрессмены громко жаловались на то, что с их округами обходятся несправедливо, другие утверждали, что Техас, родной штат президента Джонсона,, получает непропорционально большую долю правительственных заказов. После того как Макнамара в 1964 г. закрыл сорок пять военных объектов, сэкономив в расчете на год примерно 475 млн. долл.,. был день, когда ему пришлось 150 раз выслушивать по телефону протесты осерчавших конгрессменов. Ведущие члены конгресса твердили, что не следует наносить ущерб местному населению, особенно в их собственных избирательных округах. В состав-группы конгрессменов, представлявших штат Джорджия, входили председатели обеих комиссий по делам вооруженных сил как сената, так и палаты представителей; и в штате Джорджия было-больше военных объектов, чем в каком-либо другом. Когда внесли предложение создать в Джорджии новую военную базу, один генерал сострил: «Еще одна база потянет штат ко дну». При поддержке членов палаты представителей от штатов Южная Каролина и Луизиапа, занимавших в комиссиях палаты стратегические посты, политиканы Юга добились того, что их район располагал большей долей военных объектов, чем это требовала справедливость. Конгресс весьма интересовался также и тем, где именно закупали военные материалы; члены конгресса часто выторговывали особенно благоприятное отношение к предприятиям, размещенным на территории их округов.
Во время пребывания на посту министра обороны Макнамаре удавалось во многом отражать нажим военыо-промышленпого комплекса. Когда в 1968 г. его в конце концов вынудили перейти в Международный банк реконструкции и развития , он сказал, что в 98% битв с военными кругами победа оставалась на его стороне. В самом деле, Макнамара оказался единственным министром обороны, сумевшим установить гражданский контроль над распространяющейся империей Пентагона. Военных и подрядчиков, стремившихся урвать все больший куш из государственной казны, он держал в узде и в какой-то степени умерял их аппетит. На 1969 бюджетный год военные ведомства потребовали ассигновать 100 млрд. долл., а Макнамара сократил их заявку до 80 млрд. долл. Руководители всех трех родов вооруженных сил развернули бешеную пропагандистскую кампанию с целью убе-.дить конгресс и общественность в том, что безопасность страны находится под угрозой. Разумеется, заинтересованные круги бизнеса разделяли взгляды Пентагона. Лоббистская активность осуществлялась через пентагоновское бюро «по связям с законодательными органами», бюджет которого достигал почти 4 млн. долл. Это в тринадцать раз превышало расходы крупней-:шего частного лоббиста. Говорят, что лоббисты Пентагона обрушились на конгресс как «десант морской пехоты».
Все это приносило барыши военным подрядчикам, гарантировавшим основную часть своего бизнеса с помощью договорных заказов. С 1961 по 1967 г. на долю первых пятнадцати в перечне военных подрядчиков пришлось свыше половины всех поставок Пентагону. К числу этих фирм относятся «Локхид», «Дженерал .дайнэмикс», «Макдоныелл Дуглас», «Боинг», «Юнайтед эйрк-рафт», «Рэйтеоп» и «Липг-Темко-Воут». Чтобы обеспечить благоприятный ход своих дел, фирмы делали ставку на «хорошие личные отношения» и жертвовали крупные суммы Лиге ВМС, Ассоциации ВВС и Ассоциации сухопутных войск США. Один подрядчик, которому грозил отказ в выдаче контракта, убедил приятеля адмирала воспрепятствовать такому решению. Другой уговорил министра авиации аннулировать неблагоприятный ответ Пентагона. С целью способствовать поддержанию «хороших личных отношений» с представителями военных ведомств фирмы широко практиковали такое важное средство, как привлечение на службу отставных офицеров. В 1959 г. в штате военных подрядчиков работало более 1400 офицеров запаса в ранге от майора и выше. Па сведениям сенатора Уильяма Проксмайра, в 1968 г. в составе служащих ста крупнейших военных поставщиков, па долю которых приходилось заказов Пентагона на 26 с лишним млрд. долл., или 67% всех военных заказов, числилось 2072 офицера в отставке. Более половины этих офицеров работало в десяти крупнейших компаниях, причем все опи были в чипе не ниже полковника или капитана ВМС. Несмотря на то что отставным офицерам запрещалось выступать ходатаями фирм в своем роде вооруженных сил, были сведения, что 90% офицеров не соблюдали этот запрет.
По существу, перестроившиеся па военное производство отрасли настолько вросли в весь этот комплекс, что они, даже если бы и захотели, не смогли бы уже успешно обслуживать рынки гражданской продукции. Когда возникали случаи сокращения военных ассигнований, указанные отрасли просто не знали, что им делать; казалось, что единственный способ вернуться к жизни на мирной земле — это искать убежища в конгломерате. Однако сторонники сокращения расходов на военные цели доказывали, что военно-промышленный комплекс слишком разросся. Они утверждали что разумно определяемые нужды обороны не понесут ущерба, если сократить расходы на производство наступательного оружия дальнего действия и противолодочных средств. К тому же в результате высвободится значительное количество рабочей силы для других целей. Указывалось, далее, что в случае, если удастся ликвидировать обязательства во Вьетнаме, то всякие расходы, превышающие сумму 40 млрд. долл. на все военные потребности, граничат с пустой затратой средств. Люди крайних взглядов, разумеется, говорили, что даже сумма 40 млрд. долл. является чрезмерной.

Конгресс неоднократно призывал Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) более равномерно размещать свои заказы по стране, на большая их часть тем не менее направлялась компаниям, расположенным на Западном побережье и Юге. Из 2700 млн. долл.,. которые НАСА израсходовала в 1963 г., Калифорнии досталось. 30%), трем южным штатам — 28% и лишь 1%—всем штатам Новой Англии. Имея па то известные основания, Пентагон разъяснял, что ему приходится размещать свои заказы там, где уже вложены средства в научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы и где имеется высококвалифицированный пер-» сонал для производства нового оружия. Таким образом, возрастающая потребность в технических знаниях и научных кадрах усиливала обособление военно-космического сектора от остальной части экономики.
После 1920 г. расходы на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы увеличивались совершенно феноменальными темпами, в четыре раза быстрее, чем возрастал национальный доход, тогда как ежегодный темп роста выработки на человеко-час во всем народном хозяйстве колебался в прежних пределах 2—4%. Не говоря уж о том, что пе существовало сколько-нибудь, рационального соотношения между увеличением затрат на исследовательские и экспериментальные работы и экономическим ростом, последний к тому же замедлялся именно тем направлением исследований, которого добивались военные. Ракеты и полеты на Луну, возможно, и повысили наш международный престиж, однако они мало что добавили к тем обычным товарам и услугам, в которых пуждается увеличивающееся население. Хуже того, военно-космические исследования стали паразитом на теле остальной части экономики, ибо они развивались за счет лучших талантов нашего общества. Старого образца ученый, на счету которого может числиться изобретение прибора, способного повысить производительность труда на душу населения, теперь служит инженером в составе целевой бригады, занимающейся конструированием компонента для пускового механизма космического корабля.
Короче говоря, военная и космическая техника все больше и больше отдалялась от промышленных исследований, пока возможность связи между ними почти полностью исчезла. В самом деле, как переключить в сферу производства на гражданский рынок такие способности, как умение поставить научную задачу, конструировать космические приборы или планировать разработку функциональных блоков интегральных схем? Если и появлялись какие-либо изделия, вроде механической бритвы, представлявшие собой результат успешного переключения сил, то это были лишь исключительные случаи. Практически нет гражданских аналогов ядерным боеголовкам, сверхзвуковым самолетам или редким материалам, применяемым при сооружении космических кораблей. Даже сами умонастроения занятых в военно-космических работах ученых и инженеров не подходят для гражданского производства. Их интересует лишь сама техника выполнения работы («Пусть о себестоимости беспокоится главная контора»), и они приучились создавать прототипы машин, избегая пользоваться стандартизованными методами производства. Неизбежным следствием этого явилось то, что почти нет перелива технических достижений военного производства в гражданское.
Расходы на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, некогда служившие важным источником экономического роста, теперь все в большей и большей мере направляются на негражданские объекты. В то время как в 60-х годах был такой период, когда на военно-космические исследовательские и экспериментальные работы из федеральной казны выделялось до 16 млрд. долл., расходы на гражданские цели составляли лишь 0,002% федерального бюджета. Подсчитано, что и в составе частных затрат на научно-исследовательские и опытно-экспериментальные работы лишь менее одной четвертой приходилось на объекты, связанные с совершенствованием гражданского производства. Остальпые преследовали цель обеспечить получение возможно больших правительственных контрактов.
Возрастающие мощь и влияние военно-промышленного комплекса были продемонстрированы принятым в сентябре 1967 г. решением построить «слабую» противоракетную систему (ПРО). Созданию такой системы долго сопротивлялся Макнамара, считавший ее ненадежной и чрезмерно дорогой. Поскольку за предыдущие десять лет на исследовательские работы по этой системе было израсходовано 2400 млн. долл., многие компании оказались в ней непосредственно заинтересованы. Утверждали, что система ПРО принесет барыши по меньшей мере пятнадцати тысячам фирм, в том числе «Дженерал электрик», «Сперри рэнд», «Рейте-он» и «Дженерал дайнэмикс». При этом в 172 округах по выборам в конгресс миллион человек получит работу. Один уолл-стри-товский концерн, комментируя решение о системе ПРО, заметил, что боевой клич Пентагона «потрясет денежное дерево для электронных компаний». Курс акций тех фирм, которым это решение сулило наибольшие выгоды — «Рейтеон», «Аэроджет дженерал» и «Сперри рэнд», — почти сразу же пошел вверх. Военно-космическую кормушку щедро наполнили.
В результате примерно семьдесят пять взаимпых фондов заменили другие ценные бумаги акциями электронных фирм на общую сумму 90 млн. долл. Таким был прямой выигрыш, который эти фирмы немедленно получили от огромного нажима, оказанного на Макнамару. Еще за девять месяцев до того, как он дал согласие на осуществление системы ПРО, Макнамара доказывал сенату, что предприятие это весьма сомнительное. В самом деле, Пентагон признал, что после второй мировой войны страна израсходовала 20 млрд. долл. на различные ракетные системы, которые очень скоро становились устаревшими. Военная ценность этих систем быстро сводилась к нулю, ущерб обществу наносился громадный, зато частные прибыли оказались весьма обильными. Единственное их практическое значение заключалось в том, что они способствовали эскалации «холодной войны». Поднятая вокруг них шумиха скрывала за собой главное, а именно что первоначальные затраты на систему ПРО в 5 млрд. долл. открывали ящик Пандоры, заключавший в себе дальнейшие расходы в размерах от 40 до 70 млрд. долл.
Более того, опасения Пентагона насчет намерений Советского Союза были начисто отвергнуты в «Национальном разведывательном обзоре», который содержал общую точку зрения, сложившуюся в процессе деятельности Центрального разведывательного управления, государственного департамента и экспертов других учреждений; авторы «Обзора» отрицали, что Москва имеет какие-либо планы нанесения первого удара, т. е. как раз такие планы, которые министерство обороны офшщальпо выдавало за основание для тревоги; они отрицали также наличие каких-либо данных, которые свидетельствовали бы о припятии Москвой подобного рода политики. Даже ВВС, обычно изображавшие «советскую угрозу» в алармистском духе, не решались выступить с тезисом о первом ударе. Тем не менее Пентагон в лице Мелвина Лэйрда, министра обороны в правительстве Никсопа, настаивал на принятии решения о строителкстве системы ПРО, причем ассигнования на нее республиканцы увеличили с 5 млрд. до 7 млрд. долл. Правда, в конгрессе правительство столкнулось с весьма упорной оппозицией; один сенатор даже назвал систему ПРО «обороной, ищущей объект для пападения». Правительство готово было изобрести такой объект.

Newer Posts »